Книга Игра перспектив/ы, страница 75 – Лоран Бине

Флоренция, 2 мая 1557

Право слово, вот уже в десятый раз пересказываю Боргини то, что со мной стряслось, но сам с трудом это понимаю, а уж он тем более, хотя слушает, открыв рот, и крепко меня обнимает. Ведь Винченцо мне друг, но он не художник. А у меня все еще дрожит рука, болит плечо, горит щека, но именно вам я хочу поведать о невероятных событиях этого утра, вам, посланцу Господа на земле, наделенному множеством добродетелей и среди них умением слушать, а значит – видеть на расстоянии. Герцог подождет рапорта. Рассказать обо всем я должен именно вам и тем самым попытаться увидеть случившееся в ясном свете, описывая это невероятное происшествие, как если бы я его рисовал.

Силы всевышние проливают дождь редкостных дарований на избранных вроде вас, о божественный маэстро, всеохватный гений, каких бывает не больше двух на столетие. (Притом что блистательный Леонардо вам уступает: в нем нет этой колоссальной любви к Богу и он не владеет искусством ваяния.) Но милосердный владыка небесный, ниспославший вас на землю, чтобы мы воспринимали красоту мира посредством ваших глаз и рук, а через эмоции при созерцании ваших творений наглядно постигали глубину собственных душ, остается безгранично снисходителен к таким, как я, и не забывает время от времени непостижимым образом также одаривать нас своей милостью. В подтверждение тому – произошедшее ныне утром, когда без вмешательства свыше быть бы мне сейчас там же, где остались трое других, а то и четверо, что полегли навеки.

На рассвете я пошел к Франческо Убертини, прозванному Баккьяккой, вы его вряд ли помните: ученик Пьетро Перуджино, он умело изображал мелкие фигуры и любил гротески, отчего, надо думать, герцог Козимо нередко приглашает его украшать свою мебель. Следы его орнаментов можно видеть в Сан-Лоренцо на пределле с историей мучеников и еще на одной в капелле Распятия, но это не делает его в моих глазах – ни в коем случае! – возможным убийцей Понтормо, ведь даже если в другом столетии и в другом месте Баккьякка был бы среди мастеров первого ряда, в наши дни он оставался лишь одним из многих, терялся в толпе художников и уж всяко не в состоянии переписать фреску в Сан-Лоренцо, не изменив точности. Так, по крайней мере, я полагал. И посетить его решил, только чтобы удовлетворить настояния герцога, дабы у него не осталось впечатления, будто мы что-то упускаем. В твердом убеждении, что Баккьякка в деле никак не замешан, я взял с собой всего двух гвардейцев: этого было достаточно, чтобы обыскать мастерскую, ведь главной задачей по-прежнему оставались поиски исчезнувшей картины.

И вот, оказавшись на месте, мы вдруг слышим непонятный шум, как будто ящик грохнулся на землю, и обнаруживаем, что дверь открыта. Мы идем туда, откуда доносятся хрипы Франческо, и видим его в агонии с кинжалом в груди. Я наклоняюсь, чтобы ему помочь, и узнаю в воздухе свист второго клинка – он вонзается в спину одного из двух гвардейцев, тот падает замертво прямо у меня на глазах. Я едва успеваю поднять голову, пытаясь понять, откуда на нас напали, как третье лезвие, оцарапав мне щеку, прорывает картину, изображающую молодого лютниста, за которым на заднем плане видна заснеженная гора, написанная в технике сфумато, и лошади, волокущие статую Купидона. Отчего ты не отдал мне свой лук, малыш Купидон! Вместе со вторым гвардейцем мы оба понимаем, что нам грозит смертельная опасность, и бросаемся за груду картин. В другом конце мастерской внезапно раздаются шаги: какой-то человек бросается к двери. Гвардеец поднимается, чтобы его остановить, целится из арбалета, но вслед за предыдущим кинжалом, с той же стороны, прямо ему в горло прилетает следующий. Я понимаю, что пособник недолго думая решил сбежать, и слышу, как он со всех ног мчится вниз по лестнице, это явно чей-то соглядатай, мелкая рыбешка, которую вспугнул такой поворот событий, но я также понимаю, что убийца, только что отправивший на тот свет троих, по-прежнему прячется в мастерской и я вот-вот стану его следующей жертвой.