Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 19 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

— Дочка?

— Она давно уехала. Мамаша отправила ее в Екатеринбург с глаз долой.

— Невзлюбила?

— Она никого не любит. Гордячка. Полька.

— Полька?

— Да! Майора угораздило на польке жениться. Правда, это без меня было, если честно. Я по ранению в отставку вышел и в родные места вернулся. А потом уже и Афанасия Григорьича в голову шрапнелью… Очень плох был, говорит. Да что был! Он и остался! Вернее… правда, уже — был. Выпить хотите? Помянете дружка моего?

— Конечно.

— Тут у Афанасия за горкой была бутылочка припрятана… А, вот она!

Он снял с горки пару красивых стаканов и разлил ром из бутылки.

— Не чокаясь.

Они выпили.

— Ну вот, как ранило его, жена решила привезти его сюда, в родовое гнездо.

— Почему?

Смеляков вздохнул и снова разлил ром из бутылки по стаканам.

— Я так понимаю, не ради него, а скорее ради себя, если честно. Спрятала она его здесь.

— Изуродовало при ранении?

— Не то чтобы изуродовало… Нет, похудел только очень. Хуже другое. Память у него отшибло.

— Совсем?

— Поначалу, говорит, даже имени своего не помнил. Жена с ним сидела постоянно, разрывалась между мужем и дочерью. Начал Афанасий Григорьевич поправляться, воттолько с памятью у него… провалы были. Ну и нервный стал очень, если честно. Я же говорю — когда парни из села пришли колядовать — сразу за ружье!

— Охотник? — спросил Скопин.

— Какое! У Тюленевых всегда в доме оружие было. Места тут довольно глухие, вы и сами по дороге видели.

— Не видел, — сказал Скопин, выпуская дым. — Снег шел.

— А, ну да! Дед его, покойник, в этом замке все Пугачевское восстание пересидел. Когда башкиры шли, все село сюда прятаться прибежало. Пустил, хоть и отговаривали его тогда — мало ли крестьян к бунтовщикам в те годы перекинулось — своих же бар вешали да ­жгли. Но тюленевские мужики не сплоховали. Оно и понятно — село большое, зажиточное. Не то что наши мужики — дом моего деда спалили и с башкирами ушли. Хорошо мои тогда в Петербурге у родных гостили. Пережили вдалеке-то.

Они снова выпили.

В дверях появилась Агнесса Яновна. Она с неудовольствием посмотрела на мужчин.

— Пал Петрович, а тебе не пора ли домой? — спросила майорша. — Или ты тут Рождество проведешь?

Смеляков вздохнул и поднялся из кресла.

— Простите, заболтался. Пойду.

Агнесса пропустила его в дверь и теперь смотрела на Скопина.

— Я еще посижу тут, — сказал сыщик, не обращая внимания на ее недовольство.

— Ну, сидите.

Майорша ушла.

Скопин налил себе рому, вытянул ноги к огню и, сунув в рот свою трубочку, уставился на портрет покойного майора.

Выезжая из Москвы, он не думал, что дорога будет такой долгой и унылой. Ему советовали добираться до Сахалина морем — до Одессы, а оттуда на пароходе, но Иван Федорович решил, что почтовыми получится быстрее.

Быстрее? А каторжане вообще шли пешком. Даром, что не зимой — отправлялись по весне, когда тракт подсыхал. Но и так говорили, что партия добиралась до места дай бог в две трети от тех, кто выходил. А ведь мог бы и сам вот так, гремя кандалами, брести, чувствуя, как ветер холодит выбритую половину головы. Да уберег начальник, прокурор Шуберт-Никольский, отправил на каторгу не ссыльным, а посыльным.

Скопин отпил из стакана. Завтра снова в путь, подумал он с раздражением, в бесконечный путь сквозь все разновидности великой русской пустыни — степной, лесной, водной, человеческой, где даже вдоль столбового тракта жизнь — только в городах и окрест, но от деревни до деревни, может, день,может, два, а то и три дня пути.