Книга По степи шагал верблюд, страница 133 – Йана Бориз

– Вот, небось, красота‐то у вас, в Азии, – тянул он с присвистом, раскуривая самокрутку не столько ради покурить, сколько ради отогнать комаров.

– Не скажи, у нас все степи больше, глазу остановиться не на чем. А здесь тайга, сказочная, богатая.

– А что у вас с медведями и волками?

– Полный порядок, ходят строем под музыку. Мой отец в молодости шатуна завалил, думал, сам за ним следом отправится. Волки летом не нападают, а зимой – силь ву пле. Без винтовки из аула ни шагу, загрызут. За волков премии дают, а из лис шапки шьют.

Валя обиженно поцокал языком: душа заядлого охотника раздразнилась гуляющими без присмотра волками и лисами, как будто в тайге их недостаточно. Приятели подолгу молчали, уставившись в сизую рябь, или часами болтали, пересказывая в который раз самые нерядовые и драматические сюжеты биографии. У каждого оказался отменный багаж. Вскоре уже все друг про друга знали. Не касались только работы, которая прибывала, как вода в половодье, не по дням, а по часам. Скоро и рыбалка прекратилась, и ночевать стали на службе, но количество писем, донесений, папок с информацией, кривотолками или вовсе бредом не убывало.

– Ты не знаешь, почему меня не переводят? – тоскливо полусвистел-полушептал Евгений, морщась от едкого дыма.

– Ишь ты, один, что ли, такой? Всем тяжко, а отступать нельзя.

– А я больше не хочу, не могу и не буду.

– Партия велела – надо. – Валентин хлопал его по плечу и тяжко вздыхал.

К ним привозили людей, уже измотанных допросами, изуродованных, потерянных. Спрашивать с таких – себя не уважать. Жока с Вальком старались создать хотя бы иллюзию справедливости, но, кажется, уже никому не было до нее дела. Разочарования традиционно заливали водкой, вернее, самогоном. Когда в красноярские лагеря поехали бывшие секретари партячеек, красные командиры и собственно офицеры НКВД с виноватыми глазами, в заношенных лагерных фуфайках, Евгений подал прошение об отставке.

Вечером того же дня в его протопленную гостеприимную избу вломился подвыпивший Валентин, сжимая в руках мятое и надорванное заявление.

– Что ты делаешь? Вот, с трудом у начальства вырвал из лап. Что творишь‐то?

– Какая скучная история, – тоскливо протянул Жока. – Пойду скажу жене собирать чемодан.

– Да кто тебя отпустит? Далеко ты уедешь? Просто по ту сторону забора окажешься. – Он сжал могучий обветрившийся красный кулак и потряс им у друга перед носом. – А о них ты подумал? – Валентин кивнул на плотно закрытую дверь детской, откуда раздавались гаммы: Дашка разучивала урок на скрипке.

– Ладно, давай. – Жока затылком почувствовал обжигающий взгляд Айсулу, поэтому забрал у приятеля свое заявление, подошел к хлопотливой печурке, открыл заслонку и покормил угольки опасной бумаженцией.

То ли от досады, то ли от нервов Евгений перестал спать с лакомыми женщинами. Всегда удавалось, а теперь – тишина. В Ставрополе по нему скучала прекрасная волоокая Лана, в Казани – трепетная пухленькая Аллочка. С женой‐то спал изредка, с трудом заставляя работать непослушный отросток. При этом сам понимал, что свежее яркое чувство сейчас бы ой как не помешало.

Еще через полгода коротким, а оттого еще более желанным таежным летом они с Валентином бродили с двустволками, обманывая самих себя словом «охота». Высокие царственные кроны совсем не пропускали солнца, из оврага выглядывала темень – полусонная и полусказочная, чего‐то ждущая и одновременно что‐то обещающая.