Книга По степи шагал верблюд, страница 130 – Йана Бориз

Евгений свободной рукой гладил ее по тяжелым косам, а язык уже мучительно подбирал слова, которыми он навсегда расстанется с Полиной.

Конечно, ему, как любому мужчине, потребовался традиционный «последний раз». Вот еще один огненный всполох в чреслах – и все! Заготовленные слова поставят точку в истории. Спазмы заканчивались блаженными объятиями, а слова так и не выплескивались наружу. Нет, это был не последний раз, а предпоследний. Вот в четверг точно последний! Наступал четверг, снова страсть находила выход, а слова оставались внутри. Значит, нужен еще один последний раз – в следующую среду. Так и рос караван неосуществленных последних соитий с Полиной.

Точку в интригующем любовном романе поставил решительный Габиден:

– Ты что себе позволяешь, красный командир Смирнов? Любовницу завел при живой жене? Или гарем себе хочешь? Этого мы не потерпим! Коммунистическая мораль не потерпит!

– Я разве прошу терпеть? – не стал отнекиваться Жока. – Я разберусь.

– Мы сами разберемся! – Габиден не собирался снижать градус накала. – Твоя полюбовница – подельница отпетых контрреволюционеров Лычкова и Кочергина. Вчера в Семипалатинске нашли баржу, которая числилась утопшей, с товарами, которые числились пропавшими. А списал все это добро кто? Лычков! В нашем порту! И с чьей помощью? Догадайся! Под тебя ее специально подложили, чтобы ты штаны на глаза натянул. Эх, Смирнов, а еще красноармеец….

– Как это? – Жгучая волна негодования вперемешку с раскаянием окатила с головы до ног. – Не может быть!

– Все может. Хорошо, что у меня в Семее товарищ, он ходу не даст. Фарид разберется. А ты собирайся, и чтобы послезавтра тебя здесь не было. Получаешь назначение в Грозный. Разнарядка из центра пришла, там нацкадры надо разбавить. Все! Вперед! И чтобы ни писка!

Жока шел по городу на деревянных ногах, как ярмарочный Петрушка, который всем одинаково кивает и машет рукой. Осенняя пойма Иртыша дарила мир таким богатством, что не снилось самым талантливым живописцам. Сел на пристани, ожидая, что речной холод остудит мысли, приведет в порядок. Так и просидел до позднего вечера. Когда он поднялся, чтобы куда‐то идти, что‐то делать, казнить, выручать, любить или наказывать, ноги сами привели его к речпорту. В окнах горел свет. Понятно, там сейчас идет репетиция к спектаклю. Интересно, какую роль уготовили ему.

Дверь конторки распахнулась грубым тычком перед самым его носом, он едва успел отскочить. Полина выбежала вся в слезах, он поймал ее за тонкое запястье.

– Скажи, это правда? – Он не подбирал слов, знал, что и так поймет.

В освещенном проеме дверей послышалась возня, Жока утащил свою добычу в спасительную тень, присел на корточки под кустом шиповника. На крыльцо вышел Лычков.

– Поля, Поля, вернись! – покричал он в темноту без особой веры в успех, больше для порядку. Ответно прошипели волны. Жока обхватил Полину за плечи левой рукой и не отпускал, закрывая ладонью рот. Совсем рядом билось ее сердце. Ему захотелось привычно сжать в объятиях, чтобы ребрышки хрустнули.

Лычков еще немного потоптался на пороге, потом нырнул в светлое нутро, тут же ставшее темным. Через минуту он, уже в картузе, снова вышел на крыльцо, закрыл дверь конторки и ушел в темноту.

– Пойдем внутрь, – сказала Полина, когда шаги начальника сменил окрик «Ну пшла!» и про-цокали, постепенно затихая, копыта.