Книга Жирандоль, страница 86 – Йана Бориз

Несколько недель Сенцов притворялся обиженным, что она так и не развелась, а потом вопрос как-то сам собой затерся, застирался бытовухой. В мае прибыл на короткий отдых Липатьев, замелькал благообразной сединой перед заколоченными лавками. Платон погрустнел, наверное, стоило все же атаковать Ольгу, требовать переезда под одну крышу, в одну кровать. С матушкой как-нибудь вывернется, она мудрая, поймет, что нынче не до венчания, непраздничные времена за окном.

Ольга снова проводила все дни в кабинете с обеденным столом, на котором творилась не только агитация, но и сама история. События, перерисованные и переписанные от руки при свете старенькой керосиновой лампы, укрупнялись, вперед выступало справедливое, которого на самом деле отыскивалось немного, а здесь оно становилось главнее. Так, маленькие военные победы приобретали грандиозные последствия, а обидные поражения оказывались тактическими ходами, заранее продуманной хитростью. Да и в прошлом веке Белозерова умела здорово поковыряться, подправить. Теперь выходило, что строительство железной дороги в Курск – это не масштабная веха для города, а глупая дань капризному императору, который по ней приехал. Вот, мол, не захотел иначе добираться.

– Но ведь дорога-то всем служит. – Платон читал серый листок с нестойкими шатавшимися буквами и не соглашался: – Приурочили стройку к визиту государя, а служит она простым курянам. Что же тут плохого?

– Как что? А почему просто так не построить? Для людей? И прямо об этом заявить.

– Какая разница, что написали, сказали. Это все… чисто акробатика. А по дороге люди ездят, товары возят.

– Нетушки. Не приехал бы царь, не стали бы и строить.

– Так значит, хорошо, что приехал.

– В се ради царя, ради его прихвостней. Ничего для народа. – Ольга твердила, как заведенная, даже не слушала, а сама разгребала половинку стола, спешно сметала в сторону записки, блокноты и пузырьки с тушью. – Ну, иди же ко мне. – Она залезла на столешницу и призывно задрала ноги.

Эта половинка стола всякого повидала, но чаще всего короткие случки с пылу с жару, когда он стоял, а она сидела, обхватив его ногами. Быстро и неизобретательно, зато искренне.

– Я поеду в деревню. – Он закончил приятную обязанность и стоял, тяжело дыша. – Там работать буду. Надо готовиться к голодной зиме. Есть артели крестьянские, а у отца земли остались.

– Нет уже никаких земель, все общее. – Она со смехом поцеловала его в губы. – Иди на фабрику… Но, кажется, придется на фронт.

Сенцов и сам понимал, что, скорее всего, ему дорога на фронт.

– А ты скучать не будешь? – Он попробовал заглянуть в глаза, но она спряталась у него на груди, зарылась носом, выставив растрепанную макушку.

– Буду… Но это ненадолго… Скоро мы победим насовсем. – Ольга спрыгнула со стола и начала поправлять юбку, заправлять в нее рубашку.

Первого июля 1919 года в Курске объявили всеобщую мобилизацию. М-да, не довелось Платону позаботиться о грядущем урожае. Он коротко поцеловал мать, окопал кусты картошки в огороде, прополол свеклу и морковь, подвязал зреющие огурцы повыше, чтобы солнца доставало.

– Вы не печальтесь, маменька, я же уже был на фронте и вернулся, и все хорошо. И в этот раз хуже не будет. – Он подумал и углубил лунку под старой яблоней, пусть попьет вдоволь.