Книга Жирандоль, страница 84 – Йана Бориз

На вокзале пухли, змеились уродливыми рубцами очереди за всем. Люд желал уехать прочь из плохой голодной жизни в сытые приветливые края. Только билетов в продажу не поступало. Московский поезд заставил себя долго ждать, как и положено столичным зазнайкам. Шумливая баба без конца окликала своих детей, теряла их и искала, подзывая к себе, как гусей. Те прибегали, топали порванными чунями, глядели бусинками из-под лохматых чубов и через минуту снова ускользали. Она опять голосила, но равнодушная толпа перекрывала ее ровным непрекращавшимся гулом, а в конце пронзительный рев паровоза бесповоротно заглушал и крики, и понуканья.

Сенцов пробрался на самый краешек платформы и затих. Рельсы убегали вдаль, как годы. Уже тридцать семь. Повоевал, погоревал, помыкался, помечтал. Теперь пора жениться. Еще на Рождество он загадывал, чтобы Белозерова-Фахрутдинова поскорее стала свободной, обвенчаться с ней и ждать пополнения. Но после Тониных простеньких и бесстыдных слов он уже засомневался, что удалось окончательно разлюбить ее, что Ольга сумела вытолкнуть Антонину из его сердца. Ложась спать, он загадывал погрезить об Олюшке, но не получалось. Вместо нее вставала Тоня, нежная, розовая, довоенная, из теплого хлебного мира – не такая, как сейчас. Ему вовсе не хотелось разрушать чужую семью, лезть вором в неостывшую постель Липатьева, но… вдруг она овдовеет? Война ведь, всякое могло случиться. А он сейчас женится и… все. Не лучше ли дождаться, пока везучий соперник вернется… или не вернется? Ненароком думалось, что окажись Антонина Иванна свободной, то никакой Белозеровой и вообще не нужно. Так не подлец ли он в таком случае? Зачем силком тащить под венец ту, что нужна лишь постольку-поскольку? Но… если с Липатьевым все сложится хорошо, если у них с Тонечкой наладится замечательная семейная жизнь, то какой резон оставаться несчастным бобылем и обделять Олюшку заслуженным семейным счастьем? Тогда надо хватать ее в охапку и скорее под венец. Не завидовать чужому чуду, а взращивать собственное, под своей крышей. Но… если любви-то настоящей нет, вырастет ли чудо на суррогате?

Иногда, упершись лбом в холодное тупое одиночество, он разговаривал с каждой из них, вызывая образы в подмороженном оконном стекле. Ольга приходила всегда злая, недовольная, требовала поклясться в верности идеалам революции, а потом уж думать о мещанских радостях. Вроде и замуж-то особо не хотела. По крайней мере, за него. А Тоня появлялась, скромно потупив глаза, намекала, что неравнодушна к нему, и всегда сердцем склонялась в его, Платона, сторону. Но тут же ссылалась на Липатьева и Васятку, умоляла простить. И все равно обещала рай на земле плавным разворотом плеч, складкой мягких губ, темной ложбинкой между полными грудями, замученными в попытках выдавить хоть немного молока для младенца. Итак, кого же он на самом деле любил? Выходило, что Антонину. Тогда он подлец, который обманывал ни в чем не повинную вторую, доверчивую и бессовестно соблазненную. Но раз суженая похищена другим, значит, сама судьба распорядилась, чтобы быть ему с Ольгой, страстной, горячей, головокружительной.

Сенцов решил попридержать разговоры про венчание хотя бы до осени, а еще лучше до следующего года. Пусть война закончится и вернется ненавистный Липатьев. Тогда, глядя на чужую складную семейную жизнь, он и свою станет строить смелее, без оглядки на несбывшееся. Вот теперь только бы Ольга не принялась настегивать скакунов, запряженных в косорылую телегу его жизни.