Книга Жирандоль, страница 81 – Йана Бориз

– Так надо ж лечиться! Олюшка! Революция никуда не денется, а возраст придет, от него не убежишь. Брось все и иди к лекарю.

– Пойду, – она погрустнела, – непременно. Вот съезжу в Москву, оттуда в Сибирь, получу развод, приеду и сразу лечиться. Раньше никак.

Этот график его не совсем устраивал. Получалось, что она станет его женой, а потом начнет лечиться. А вдруг не сложится? Как тогда? Он ломал голову и решил прямо перед венчанием обговорить перспективу приемных деток. Чтобы потом не спорить. А если откажется? На этот вопрос отвечать не хотелось: сильно прикипел к Ольге сердцем и тем, что пониже, но жизнь – она одна, и тратить ее на революции и войны – категорически плохая акробатика. Уже половина прошлепала как попало, теперь точно пора заводить дом и деток. В общем, если невеста откажется от приемных детей, туда ей и дорога.

Зима растопырила голодные руки. В январе 1919 года Сенцов посадил свою почти невесту в задымленный вагон московского поезда, ревниво оглядел широкоплечих удалых попутчиков в несвежих гимнастерках и дежурно помахал беззащитно раскрытой ладошкой. Хотел поехать с ней, но его не отпускали дела: красномордый Прутьев запил по-черному, и вся докука со снабженческими подводами легла на Платоновы плечи. Ольга уехала, а он оказался лицом к лицу с нищетой. Все, что раньше благоухало, чванливо вываливалось из закромов и масляно блестело, теперь скукожилось, потускнело, облупилось: и давно не крашенные карнизы, и дырявые крыши, и разъехавшиеся по сторонам, как ноги старой кобылы, ярмарочные ряды, отодвинутые железным плечом новой власти, чтобы протащить реквизированный обоз. И глиняные чашки с горсткой разваренного проса глядели совсем не так, как со сдобренным маслом пшеном на молоке или рассыпчатой гречей со сливочным желтком посерединке. И унылая хлебная корзинка покривилась, повыпускала вкривь и вкось голодную бересту в охоте за сбежавшими пшеничными караваями. Скотники разом обветшали, сиротливо прикрывали обглоданными жердинами пустое нутро, только в курятниках кое-где теплилась жизнь, намекая о своем присутствии бедненьким «кукареку».

У Тони от скудного рациона пропало молоко, Екатерина Васильевна продавала одну вещь за другой, но особо желающих понежиться в поношенной шубейке или пощеголять с кружевным зонтиком не находилось. Платон вызвался добровольцем стоять с четырех утра в ожидании деревенской подводы с молоком, клянчить крынку и бежать за отсыревшей крупой в соседний погреб. Каждый вечер он по привычке заходил к Ивану Никитичу отчитаться по торговым делам и слышал надрывный плач Васятки. Антонина редко спускалась в гостиную, он слышал только легкие шаги над головой и едва различимый мотив простенькой колыбельной. Да, Ольга бы не так спела. От ее голоса серванты выпрямились бы по стойке смирно, а половицы заскрипели бы в такт.

Сенцов регулярно интересовался, как дела на фронте у Липатьева, получал вдохновляющий ответ, оставлял что-нибудь из съестного и принимался нудно докладывать, как и чем занимался весь день в лавке. Перед сном, зарисовывая привычными штрихами, по памяти, то льва со стершимся скособоченным ртом, то изумрудную брошку, то вензель из буквы «ш» со стрелой, он мечтал об Ольгиных объятиях, об отзывчивых горячих грудях и наливных крепких ягодичках, надеялся, что она уже в Сибири, вот-вот вернется и с размаху впечатается в него, опьянит дыханием, потянет шаловливую руку к его ширинке. Но из вечерних развлечений у него оставались только тетрадка и карандаш.