Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 140 – Йана Бориз

Флоренций проснулся ранее намеченного часа, ополоснул из кувшина лицо и сразу же подсел к подоконнику, выложив на свет найденное во время неблагопристойной экспедиции – то самое, что ненадежно хранила старая этажерка. Следовало признать за Захарием Митрофанычем редкий ум в изобретении тайника. Ценное надлежит прятать не подальше и за семью коваными замками, а закапывать в дрянь, чтобы всякий побрезговал соваться. Замки-то от добрых людей, злые и так войдут.

Добыча представляла собой связку бумаг, вернее, три связки. Первая излагала на французском языке пространную историю Тристана и Изольды. Ее переписал некто не лишенный художественных талантов, по всей видимости, монастырский писарь. Причем переписал не так давно и не так чтобы совсем гладко. Следовательно, не писарь, а ученик. Буквы стояли парадными шеренгами, все украшены завитушками и крендельками, прописные – генералами, прочие – кирасирами. Это старинный книжный шрифт, такому самого Флоренция обучил еще первый учитель рисования – старенький профессор из нанятых Аглаей Тихоновной.

Вторая связка состояла из писем личного характера на польском. Как он мог судить, не зная языка, речь шла о солидном наследстве, а адресатом ожидаемо значился господин Лихоцкий. Что ж, оншляхтич, что ли? А как же бояре Лихие и прочая-прочая?

Третья, самая маленькая пачка бумаг, мешала русский и французский, и ее он мельком проглядел еще вчера, хоть ничегошеньки и не понял. Большую ее часть составляли долговые расписки или любовная дребедень.

Привычка начинать с самого трудного не подвела Листратова и на этот раз: он принялся за Изольду с Тристаном. Без сомнений, в самой истории нет ничего такого сорвиголового, чтобы прятать ее в тайник. Зачем тогда оная предусмотрительность? Ответ очевиден: меж строк мостилась тайнопись, по всей видимости, симпатическими чернилами. Ее-то и скрывал господин Лихоцкий от всякого не в меру пытливого.

Про средства, коими достигалось подобное фокусничанье, Флоренций знал премного и пренаиподробнейше. Самые простые способы – продавить острием мокрую бумагу, чтобы потом высушить, а сверху начертать абы что. Или писать яблочным, картофельным, лимонным – да хоть каким! – соком. В таком случае для проявления надо нагреть либо смазать спиртовой растительной настойкой или даже водным раствором особого свойства. Среди прочего можно писать и молоком, а потом нагревать на слабом огне либо проутюжить. Все оные премудрости и премудростями не были, по крайней мере для художников. Воспитанники маэстро Джованни часто шутили подобными лукавостями друг с дружкой, а паче того с легковерными синьоринами.

Ваятель крепко запер дверь, заправил постель, разложил «Тристана и Изольду» по всей поверхности кровати и начал сличать страницы между собой: сначала с фасадной, потом с тыльной стороны. На это непростое дело ушло больше часа, зато потом не осталось сомнений. Итак… Но тут его позвали к завтраку.

За столом он отмолчался, занятый едой, Зинаида Евграфовна кипела и даже побулькивала любопытством касательно вчерашнего вояжа в Боголюбово, но ее воспитанник только ел за троих и молчал. У них непременно должен состояться важный разговор, но лучше пока обойтись без Михайлы Афанасьича в роли свидетеля.

После трапезы Флоренций поспешил не к себе в комнату и не в мастерскую, а на кухню. Там выпросил у Степаниды приправ – щавеля, петрушки, укропа, соли, соды, яблочного уксуса. Травы он мог бы набрать и в огороде, да засомневался в своей сведущести. С сим гербарием и специями заглянул к поставцу, позаимствовал из него графинчик сводкой. Вернувшись к себе сытым и жадным до открытий, художник заново приступил к Тристану с Изольдой, причем без должного уважения. Для начала он выбрал наполовину затканный картинкой лист, где писаного текста поменее. Первый опыт нуждался в таком образчике, где больше рисовательного, нежели начертанного буквами. Такое он точно сумеет повторить с наименьшей опасностью сделаться разоблаченным. Листратов намотал на иглу лоскут тончайшего батиста, обмакнул в малое количество соляного раствора и попробовал воздействовать в окрестностях разных буквиц. Потом то же самое проделал с содовым, с уксусом, водкой на щавеле. Разгадка приспела быстро: с четвертого, или пятого, или осьмого раза – одним словом, после обеда. В качестве симпатических чернил тайный корреспондент Лихоцкого избрал картофельный сок, вскрылось то посредством размельченной в воде и процеженной петрушки. На бумаге проступили квадратные синеватые буквы, тоже на французском. Недлинное послание заняло аж четыре страницы, поскольку строчки скрадывались между абзацами Тристановой драмы и влезали не более пяти на один лист. Что ж, это значило только одно: Флоренцию придется посвятить всю следующую неделю копированию замечательно слезливой повести. Предстоит расстараться, но Захарий Митрофаныч точно не углядит подмены и страшно удивится, зачем у него в тайнике этот широко известный сюжет. Тайнописное им еще не читано, иначе синело бы, торчало бы, портило бы старания неизвестного переписчика-француза. Теперь выйдет шутка со злым характером, но Лихоцкий такую и заслужил. Зачем он выдавал рисунок маэстро Джованни за чужой? Поделом ему…