Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 143 – Йана Бориз

Он вернулся в усадьбу, повинуясь требовательным призывам Степаниды и желудка. Пробегая мимо мастерской, успел подумать, что третий день не касался эскизов, даже не подливал воды в скудель. Так работе нетрудно захиреть, а заказчикам – разочароваться. Зинаида Евграфовна с Семушкиным уже сидели даже не за кушаньями, а за чаем. На столе покрывался черствой корочкой капустный пирог, к нему полагались крутые яйца под соусом и вареный картофель. Флоренций жадно накинулся, умял и даже подчистил все три блюда. После этого наступила если не сытость, то некоторое отпущение от животных позывов. Донцова смотрела на воспитанника вопрошающе, Михайла Афанасьич поднял холмиками бесцветные брови и делал какие-то знаки пальцами то ли ваятелю, то ли стоявшей в дверях ключнице.

– И что ты есть такой смурной? – не выдержала Зизи.

– Не смурной, тетенька, со скульптурами у меня не ладится, – с ходу соврал он.

– Ага. Чай, ваяешь-то их в опочивальне,оттого и не ладятся.

Взгляд Семушкина становился все беспокойнее.

– Вы правы, тетенька, что-то нездоровится, – просыпал Листратов по комнате вместе с нарочитым кашлем. – Можно мне попить вместо чаю теплого молока в постели?

– Ах, что есть за беда! – всполошилась помещица и тут же начала распоряжаться касательно мнимого больного.

Флоренций опять убрался наверх и плотно закрыл двери. Он так и не отчитался перед Зизи ни про визит к Янтареву, ни про вызнанное у капитан-исправника. Тем не менее нынче не был расположен к беседам, нет, сегодня и без того чересчур. И все равно через четверть часа раздался стук. Он кинулся в неразобранную постель, простонал:

– Тетенька, разрешите завтра потолковать обо всем.

– Простите, Флоренций Аникеич, позволите ли пожелать вам спокойной ночи? – тихонько сказал за дверью Михайла Афанасьич. Впрочем, он тут же вошел, не дожидаясь ответа. – Я знаю, что вы не спите. И лучше как есть зажечь лампу. Уж сумеречно.

Он поставил на стол свечу, с коей пожаловал к художнику, разжег от нее вторую, потолще.

– Чем обязан, сударь? – Листратов уже сидел на кровати, свесив ноги, смотрел недружественно.

– Я знаю, что имею от вас насторожительные настроения, – пожаловался гость. – И посему сказать хотел немного, только самую малость. Не думайте, что я слеп или какой осел. Ваши сомнения понятны и вполне извинительны, однако вы молоды, как есть сущее дитя, притом счастливое дитя. Ваша же неоткровенная ипостась, Флоренций Аникеич, ввергает в смятение и необоримое желание оправдаться в чем-то пред вами и, разумеется, пред Зинаидой Евграфовной. Притом что я по малости своей либо по скудомыслию грехов никоих за собой не зрю. И тем не менее маетно мне, и мнится в вашем взоре упрек ли какой или просто недоверие, причины коего неоткровенны, да что там – попросту пугающими видятся. – Михайла Афанасьич, по обыкновению, частил фразами, медленно и неотвратимо создавая кружение в голове своего собеседника. – Вы не видите ли во мне споспешателя козням каким? Или тщитесь раскопать неочевидные подробности? Что ж, тогда потороплюсь заверить, что ничего подобного за мной не сокрыто и сокрытым быть не может по натуре моей.

– Полноте, Михайла Афанасьич. Довольно вам грызтись подозрениями. Да и кто я таков, чтобы иметь либо не иметь настроений воном доме? – отмахнулся Флоренций. Ему страшно не хотелось словоблудить, голова полнилась совсем иным.