Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 137 – Йана Бориз

Итак, пора рассудить пасьянс еще разок, можно и вслух, якобы для Фирро, хотя почему-то чаялось, что амулет понимает его без проговоренностей. Ваятель подобралс земли кусочек коры, разломил на четыре части, взял в руки наподобие карточного веера и начал неспешно растолковывать подсвеченному серебром аквамарину:

– Обуховский обрек себя на муку из страха влачить жалкие дни и, паче того, стать проклинаемым любимыми людьми, стать причиною и их гибели. Но по всему видно, что за его поступком стояла немилосердная воля иных персон. Сии персоны искали корысти, иначе все бессмысленно. Первый на подозрении – богатенький Ипатий Львович, у кого в руцех сам клубок, что растекается нитями, а те все запутываются, запутываются… Но паче чаяний Янтарев и без Ярослава Димитриевича приготовился к отбытию в лучший мир. Избавлением от хворого зятя он не спас ни себя, ни любимое чадо и никого вообще. Другой резон для Янтарева – просто забрать назад данное слово и не снаряжать Виринею Ипатьевну к алтарю под ручку с Обуховским – тоже не сгодится. Во-первых, какой уж алтарь, когда все семейство дружно засобиралось на погост, во-вторых, при таком самоотверженном служении слухам о крымчанке вовек не дождаться тучных женихов… Не-е-т, тут такой натюрморт, что Янтареву проку мало, сущий пшик… Тогда что? Кому корысть?.. Ясно, что не Ипатию Львовичу. – Флоренций отложил в сторону один кусочек коры и продолжил, как будто читал Зизи перед сном, а вовсе не беседовал с безответным кусочком камушка: – Так кому? Опять же ясно – Бове Королевичу. Выгода прямая и бесповоротная, однако сам оный господин не имел возможности повлиять на Обуховского или на Янтарева. Или имел? Бубенчиков не богат, не умен, лишен власти и авторитета. К тому же водится с Нежданой, а не с предводителем дворянства господином Сталповским, или капитан-исправником, или кем-нибудь еще из самых уездных тузов… Не-е-ет, Королевичу оно не под силу, не наличествует у него рычага. Тут нужен кто-то толковый и неподражаемо красноречивый… – Второй кусочек подобранной коры опустился у сапога рядом с первым.

Фирро слушала невнимательно, больше веселилась, ловила солнечные лучи и кидалась ими во Флоренция, как крошечными мячиками. Она выглядела довольной, не собиралась наедаться баловством и не просилась назад в мешочек. Что ж, можно посидеть еще: ехать недалеко, а темень об эту пору задерживалась едва не до полуночи. Голос крепчал, теперь слова могли быть услышаны не одним амулетом, но и пастушками,паче тем вздумается забрести на луг. Но таковые отсутствовали, так что художник продолжал, не понижая звучности:

– Кто еще есть в колоде? Доктор Добровольский, кем вся история и запустилась. От такового можно и нужно ждать всяческих сюрпризов. Он везде вхож, со всеми раскланивается… К тому же эта странная и страшная история про загубленных жен… Руки нечисты у Саввы Моисеича, с каким неимоверным тщанием ни мой их… Расчет же прост: объявить Ярослава Димитриевича больным, за что получить мзду от Бовы Королевича. Оный же грезит разжиться деньгами, породнившись с Янтаревым. Без крымчанки тот на версту не подпустил бы, а днесь… Складно?

Он вопросительно воззрился на свой амулет. Фирро мерцала глубинной голубизной, вроде кивала. Флоренций бездумно погладил ее и удивился: вроде потвердела. Конечно, камень – он не ветошь, не меха и не пух, мягким никогда не бывал, но сейчас под рукой чувствовалась прямо-таки неласковость. Об эту пору блики на аквамарине сыграли удивительный пассаж: сделали его похожим на завиток волос, локон.