Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 135 – Йана Бориз

Ангелина Сергеевна взяла из рук девушки корзинку с новой порцией рожков, поставила перед Флоренцием и взялась пояснять:

– Ярослав Димитриевич был помолвлен с нашей дочкой с самого ее рождения. Не сказать чтобы они водили тесную дружбу, однако свыклись с мыслью о непременном венчании. Теперь наша Виринея Ипатьевна повержена в сумбур, благо Елисей Богданыч не оставляет ее своими заботами. У них скоро помолвка, жаль, что придется обойтись без примерного торжества.

– Да, – со смехом припечатал ее супруг, – если выживем, то быть Елисею Богданычу богатым человеком.

– Бросьте, Ипатий Львович, – елейным голосом промолвил восхваляемый Бубенчиков. – Я не за ради корысти, чисто по велению сердца.

При этих его словах Виринея Ипатьевна покраснела и оттого похорошела пуще прежнего.

Янтарев взял на себя труд показать эскизы супруге и дочери, не погнушался выслушать Бубенчикова. В отличие от главы семейства судьи выказали притязательность, принялись перебирать, фантазировать, спорить. Разговор закружился вокруг надгробий, давая возможность Флоренцию покрасоваться помимо таланта еще и премудростью. Елисей Богданыч посматривал на ваятеля с ревнивым недоверием, будто подозревал, что тот не вырубит надгробия безвременно погубившему себя Обуховскому, а сбежит с янтаревскими деньгами или, хуже того, с бесподобной Виринеей. Напрасно. Листратов с его коротко остриженной головой не мог состязаться в благолепии с Бовой Королевичем, разве что пленить барышню умными речами. Притом она не производила впечатления склонной слушать многомудрости, не зря батюшка окрестил ее пустоголовой.

Наконец остановились на крылатом ангеле. Флоренций честно предупредил, что тот выйдет дороже из-за подставки – камня потребуется в полтора раза поболее. Виринея Ипатьевна испуганно покосилась на отца, тот кивнул. Листратов заметил, как ее тоненькая ручка под столом ложилась на рукав сидевшего рядом Бовы Королевича. Помещик с супругой обороняли торцы, им того заметить невозможно, а с супротивной стороны – даже вполне. И все же она распаляла интерес. Что-то в ней влекло неудержимо и страстно, какая-то отрешенность, наплевательство на мир и условности.

– Простите мое любопытство, –промолвил Флоренций, когда разговоры об эскизах окончательно закончились победой крылатого ангела над прочими, – а кто именно доложил вам, что у господина Обуховского лепра? Точно ли она? Или наличествуют сомнения?

– Как не она? – удивилась Ангелина Сергевна. – А что же тогда?

– Мало ли хворей… Так кто сообщил?

– Весьма уважаемая и просвещенная докладчица – сама Леокадия Севастьянна Аргамакова. – Произнося это имя, госпожа Янтарева со всеми признаками довольства вылупила круглые глаза, дескать, выкуси.

– А сам он что? Не поделился разве?

– Сам? Сам сразу же подался в затворники. А после – известно что.

– Но ни у кого из вас не имелось признаков? Болячек или чего похожего?

– Господь покамест сберегает, – припечатал Янтарев. – Меж тем все одно: прилипла тварюга как есть, и пора замаливать грехи.

– Грехи-то замаливать никогда не лишнее, – промолвил Листратов задумчиво. – А господин Бубенчиков тоже имел несчастье близко общаться с несчастным господином Обуховским?

– Что? – захлопала ресницами Ангелина Сергевна. – О чем вы? С какой стати?

– Нет. За ним такого, к счастью, не водилось, – сурово проговорил Ипатий Львович.