Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 101 – Йана Бориз

Листратов оторвался от мебели и перешел к книгам, которых набралось пять или шесть связок. Их закрепили бечевой и как попало прикрыли от пыли рваным куском полотна. Еще несколько изданий лежало в двух корзинах, как диковинные грибы. Кожаные переплеты напоминали шляпки боровиков. Флоренций прочитал тисненые названия на верхних томах: «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля в переводе Кантемира и «Россиада» Михаила Хераскова. По всей очевидности, эти боровички Захарий Митрофаныч привез с собой, о том же повествовала их относительная незапыленность.

– Вы позволите мне заимствовать для прочтения оную книжицу? – Будучи изрядным поклонником сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира, Флоренций давно хотел прочесть его переводной труд.

– А? Фонтенель? Берите, конечно. Я тоже любительствую экспромтом полистать на досуге, посему не оставил любимых ливрусов в Сибири, потащил сюда. У грандматушки ведь сплошные жития.

Ваятель нагнулся, осторожно взял томик, обтер рукавом. Из-под него показалась желтая обложка «Эмиля» Жан-Жака Руссо. Ну конечно, куда ж такому молодцу без просвещения!

Наконец дело дошло до картин. Выяснилось, что венчальный портрет деда и бабки хозяина совсем пришел в негодность. К тому же он напоминал лубочную картинку: молодожены на нем роднились с переодетыми лисой и котом из народных сказок. Мучить сей шедевр реставрацией представлялось опасной затеей. Зато отыскался отдельный портрет Варвары Степановны, уже зрелой женщины с требовательным взглядом и пренебрежительной усмешкой.

– Кто писал сие? – Флоренций смахнул ветошью пыль и поднес подрамник к оконному проему.

– Не могу знать, – легкомысленно отмахнулся хозяин. – Я наследник, амикус, а не летописец.Байки не собираю.

– Хорошо писано. Вон какой рисунок – осязаемый. Наверное, самородок-самоучка жил в оных местах.

– Почему так решили?

– Потому что неправильно складывает штрихи. Видно, что ничему не учился. Но таланту ведь не всегда обязательно учиться, иногда оный своей самобытностью может затмить и ученого.

Захар Митрофаныч слушал невнимательно и рылся в разверстом сундуке с самоотверженностью отъявленного следопыта.

– Вуаси, нашел. – Под растрепанной, седой от пыли шевелюрой сверкнули азартом очи, ниже – мелкие острые зубы. Он держал в руках кипу рисунков и несколько свернутых в трубочку холстов.

Охотники за стариной разложили перед собой добычу. Кое-где на измятых полотнах виднелись даты и имена, что существенно облегчало разгадывание ребусов. Вот Андрей Агапитович и его сестры – все смазанные, после банного дня. Над ними поглумилась неумелая рука. А внизу отличные рисунки – Агафон Кондратьич и молодая привлекательная женщина, подписано «чета бояр Лихих». Флоренций догадался, что особа рядом с барином – его первая жена. Старательный рисовальщик любовно вычертил церковную тыковку на заднем фоне и, похоже, этот самый дом. Агафон Кондратьич на портрете самодовольно задирал квадратный подбородок с выбритой по старинке бородой вокруг плоского рта. Супруга его вышла сочной, с ямочками на щеках, удивительная в своей кривизне. Огромные глаза широко расставлены, а коротковатый нос уверенно кренится вправо, будто принюхивается к мужу. Посаженный на маковку кружевной чепец не скрывал низкого лба с мыском едва не меж бровей. Певуче, нечего сказать.