Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 103 – Йана Бориз

– Надеюсь, амикус, вы не запамятовали, что от меня вам будет еще один заказец – поважнее. Про мою желанную амантессу не запамятовали?

– Не смейте в том сомневаться! – просиял художник. – Ваше избранница столь хороша собой, что забыть про нее труднехонько даже при всем желании.

– Тсс! Иначе я могу взревновать! – рассмеялся хозяин.

– Увы, у меня против вас отсутствуют любые шансы, – отшутился гость.

– Так знайте же: я ей уже отписал. С нетерпением жду ответа. Конечно, я был бы рад заказать портрет уже к ее приезду, чтобы удивить, так сказать, нежданным сюрпризом, но осведомлен, что вы отказываетесь творить без натуры. Уважаю цеховые уставы и посему не смею настаивать.

После этих слов Листратов почувствовал, как внутри него, под ребрами, распевается сказочным свистом разудалый соловей, его трели распалили румянцем щеки и ускорили сердечный ритм. И непонятно, что больше радовало: новый неожиданный заказ или скорая встреча с загадочной Родинкой. А впрочем, оба повода чудесны!

Они распрощались друзьями, Лихоцкий по-прежнему дразнился амикусом и хлопал по плечу. Та же щекастая девка принесла на дорожку еще один кувшин вкусного кваса. Правда, листок с изображением Прасковьи остался где-то в утробе папки, хозяин не предложил полюбоваться им, а Флоренций не придумал повода о том попросить. Когда речь заходила об искусстве, он не умел лукавить и скоморошничать.

Обратно он ехал не спеша, приглядывался к лесу, прислушивался. Чудились чьи-то шаги или взгляды, вздохи. Ожидание сумерек – это всегда сродни ожиданию спектакля. Они рождаются ниоткуда– не наползают сбоку и нападают сверху, а образуются из самой сути воздушных масс, будто духи обретают плоть. Предсумеречные часы более прочих временных отрезков располагают к мечтаниям. На этот раз Флоренцию грезилась встреча скорая с Родинкой, но в ней обязательно присутствовал лишний Захар Митрофаныч, эдакий лишний Лихоцкий. Одновременно хотелось, чтобы она приехала поскорее и чтобы письмо от маэстро Джованни прибыло прежде нее. Такие разнонаправленные устремления путали его и сами путались в сумерках.

День угасал без жалоб, как старая, изрядно пожившая лисица в сухой и теплой норе. Интересно, какими мыслями провожает его об эту пору Сашенька Елизарова? Не вспоминает ли, случаем, про Флорку, не хочет ли свидеться с ним или с кем другим? И зачем она так чудесно расцвела, что мочи нет? Трудно не помышлять о ней ежечасно, ежеминутно. Но что, если по осени Семен Севериныч выдаст ее замуж? И за кого? Как тогда будет в Заусольском? Тоскливо? Безучастно? Серо? Ах, зачем он так бессовестно думает об оном!

Сыроватую после дождей дорогу не разделял с ним ни единый путник, даже не слышалось вечных бабьих голосов, что перекликивались, собирая ягоды, а все равно терялись. Кто их отогнал от этих мест? Дурная слава Лихоцкого или побасенки про белых волков? Те представлялись мистическими неуловимыми существами, что умели нагрянуть бесшумно и неотвратимо, однако никогда не бывали подстрелены, или пойманы в капкан, или обезврежены иными известными человекам способами. Ярые хищники, лютее любых известных зверей, оттого и говорилось про них как не про настоящих, а каких-то волшебных.

Но как же обитала в лесной чаще Неждана – нежная мавка с необыкновенными цветами? Или у ней договоренность с волчьим племенем? Такое представлялось в эти сказочные минуты вполне и вполне допустимым. Может, стоит все-таки отправиться на Купалу, найти ее, похороводить, сойтись поближе? Интересная она, необычная, хоть и не в совсем правильном свете. Такая может одарить цветочком, а потом вовек не оставит, будет являться каждую ночь и звать в объятия, терзать сновидениями, пока не выпьет всего, не иссушит.