Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 104 – Йана Бориз

Наконец придорожные кусты сделались лохматыми темными шкурами, а дальние верхушки – монашескими клобуками. Назло всем Снежить светилась во мгле лилейными формами и несла своего всадникак дому. Подумалось, что и Фирро замерцает бело-голубым, стоит лишь вытащить ее. Однако не пристало. Даже в сугубом одиночестве он не желал показывать ее спрятавшимся за стволами лешакам. Равно как и мавкам.

Окна имения Донцовой, несмотря на поздний час, оказались богато подсвечены. «Никак что приключилось?» – обожгла болезненная догадка, и Флор поскакал прямо к крыльцу, не заботясь о том, чтобы отвести Снежить к ее яслям. В прихожей его встретила Степанида – нарядная, с избытком приветливая, не для своих. Это вмиг успокоило: значит, просто запоздалые гости. Он нацепил на лицо любезность и прошествовал в столовую к голосам. Напротив Зинаиды Евграфовны, попивая чай, сидел приятный немолодой человек, годами много старше самого Флоренция, голубоглазый, с белесыми бровями и губами настолько плоскими, что казалось, будто по лицу размазано бледное повидло. Череп его сужался кверху, напоминая яйцо. Однако улыбался он светло, а смотрел приветливо. Телосложением гость был худощав, одет в дорожное платье английского фасона, недорогое, но практичное. Мягкий голос с доброй приглушенностью рассказывал о забавном путешествии.

– Познакомься, Флор, это наш родственник Михайла Афанасьич – сын моей тетушки Авдотьи Карповны, батюшкиной сестрицы.

– Очень рад знкмс. – От неожиданности Флоренций скомкал слова.

– Михайла Афанасьич жил за границей долгие годы, а теперь заскучал и приехал отыскать родню.

– Очень кстати, – невпопад буркнул ваятель, – а я слышал, что Авдотья Карповна в монастырь подалась, даже письма вроде у Евграфа Карпыча имелись от нее.

– Да, Авдотья Карповна приняла как есть непростое решение уйти из мира. Она стала инокиней, но потом покинула стены обители, чтобы сочетаться браком с батюшкой – Афанасием Никитичем Семушкиным. Позвольте вас обнять, дорогой племянничек. – И тщедушный яйцеголов раздвинул худые, непомерно длинные руки с крупными загребущими пальцами.

По всем наблюдениям, разговор между Зизи и ее кузеном завязался давно и сердечный.

– Труднехонько вести поголовный учет на матушке-Руси, ох как есть труднехонько, – жаловался Михайла, прихлебывая не чай, а кипяченое молоко, по-купечески, из блюдечка. – Не то что в малюсеньких европейских державах: выйдешь на пригорочек – и всю землицу видать, по пальцам всех пейзан пересчитать можно.Там и от податей не скроешься, оттого и процветание, и справедливость, и беспорядков меньше.

– А как же, таково и есть, – закивала Зинаида Евграфовна, – вот и Флорушка скажет, что там есть не здесь.

– У нас же просторы необъятные, затеряться на них что иголке в стоге сена сгинуть, учет ведется через семьдесят семь колен, правды как есть вовек не дознаться. – Михайла кивнул Флоренцию, не переставая вещать сладеньким убаюкивающим голосом. – Бывает, уедет человечек на ярмарку, а вернется только через три года. Где был? Плутал, не мог дорогу домой отыскать. Но это еще полбеды. Бывает, что выйдет на покосец по весне, а к жатве вовсе в другом местечке окажется, корни пустит, детишек нарожает, привьется, а потом вспомнит, что родина-то вон где, за тем бугорком, и мается, не знает, какую судьбинушку выбрать.