Книга Убийство перед вечерней, страница 95 – Ричард Коулз

Дэниел всегда чувствовал себя неловко, когда ему приходилось ждать родственников покойного у калитки: он не мог так надолго приклеить к лицу сочувственную улыбку. Вместо этого он, как истинный англичанин, обычно притворялся, что не заметил их – залюбовался выращенной Бобом Эчерчем форзицией, или засмотрелся на гаргулью на башне, или заслушался горлицу, – до тех пор пока похоронная процессия не приближалась к нему вплотную, так чтобы он мог со всеми поздороваться.

– Бернард, Алекс, Гонория, здравствуйте! Хью, рад вас видеть, так хорошо, что вы смогли приехать.

– Бога ради, Дэн, – взмолился Бернард, – давайте уже с этим покончим.

С крыльца на них смотрела Маргарет Портеус, которая теперь временно исполняла обязанности церковного старосты вместо Энтони. Дэниел обернулся, подал ей знак, и она вошла в церковь.

Дэниел снова обернулся к де Флоресам.

– Можем начинать? – спросил он и повел их к дверям.

Когда они входили в церковь, миссис Бакхерст, школьная пианистка, заменявшая Джейн за органом, заиграла «Я знаю, жив мой Искупитель». Церковь была полна народу, и, стоило де Флоресам перешагнуть порог, все взгляды устремились в их сторону, отдельно остановившись на вернувшемся в родные края блудном сыне. Дэниел проводил семью к фамильной скамье и отошел. Тем временем из башни показались певчие в сутанах и стихарях, а впереди них шел Боб Эчерч – он отзвонил в колокол и теперь нес крест, возглавляя процессию. За Бобом следовали дисканты и сопрано, новые мальчики-хористы в пышных воротниках и с непомерно большими для них папками, леди в не слишком их красивших оксфордских шапочках, следом альты, среди которых были и дети Стэниландов, чьи голоса уже начинало ломать беспощадное отрочество. Когда они огибали гроб, который теперь стоял без покрова, Дэниел присоединился к процессии. Миновав алтарную арку, певчие направились на хоры: часть направо, часть налево. Затем настоятель и певчие поклонились перед алтарем, Боб закрепил крест на месте, Дэниел взошел на кафедру, и музыка смолкла. Все прошло отлично, подумал Дэниел, ощутив не вполне уместное в этой ситуации удовлетворение, и поприветствовал собравшихся.

Чемптонцы, согнанные с привычных мест чужаками, сидели кто где придется – все, кроме сестер Шерман: им все-таки удалось втиснуться на свою заднюю скамью в северной части церкви, не уступив четверым незнакомцам единственное место, где они могли сидеть вместе. Остальные прихожане расположились позади или по бокам: их привычные места заняли люди из прошлого Энтони: родственники, люди с Граб-стрит, из Оксфорда, из Сохо – аристократические лица перемежались с бледными лицами обитателей чердаков и краснощекими лицами любителей выпить.

Дэниел часто думал о том, что самый красноречивый некролог человеку – это люди, пришедшие на его похороны: по ним можно судить, что за человек был покойный и какую жизнь прожил. Он вспомнил, как однажды в Лондоне хоронил молодого человека, своего бывшего прихожанина, умершего от СПИДа. Он родился в семье йоркширцев, членов Армии Спасения, а родственники его жены были любителями БДСМ. Слева сидели мужчины в черных шерстяных фуражках, справа – мужчины в черных кожаных фуражках. Каждая сторона с большим удивлением смотрела на другую.

Один человек, впрочем, оказался не из прошлого Энтони, а из настоящего – детектив-сержант Нил Ванлу. Дэниел был рад его видеть. На нем был черный галстук – возможно, на резинке, такие часто носили полицейские.