Книга Убийство перед вечерней, страница 94 – Ричард Коулз

Эти выбросы адреналина стали с ним случаться все чаще – статья в журнале, который читала Дот и в которую он заглянул, утверждала, что это панические атаки, и связывала их с мужским климаксом, но он думал, что в его случае причины скорее психологического, чем физиологического свойства и виной им скорее нечистая совесть, чем гормоны.

– У меня страшно болит голова, – сказал он, пока она макала макарун в чай, чтобы распробовать. – Я заскочу домой за панадолом.

– Чай же остынет, Норман, – сказала она.

– Милая, выпей мой, я не хочу.

Он ушел. Жена лишь пару секунд посмотрела ему вслед и потянулась за его чашкой.

От свежего воздуха Норману стало лучше, а потом снова хуже. Он шел и старался дышать размеренно, но вновь ощутил прилив адреналина, ускорил шаг и покрылся испариной. Вот так, подумал он, и начинается инфаркт. Потом он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел Анну Доллингер – она стояла около магазина Стеллы. Анна помахала ему:

– Все в порядке, Норман?

Он помахал в ответ, потом сделал указующий жест – мол, нет времени на разговоры – и поспешил прочь. Он то и дело спотыкался, но старался делать вид, что просто очень торопится, а не вот-вот упадет. Он повернул к автобусной остановке и опустился на скамью, чтобы перевести дух.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – сказал он вслух.

Незнакомая женщина на остановке обернулась и хмыкнула:

– Я ничего не говорила.

– Я не вам, – пробормотал он, все еще задыхаясь. Потом зрение его затуманилось, края видимого поля стали расплывчато-серыми, и он снова подумал об Энтони Боунессе, который сидел на одной из последних скамей, почти не различимый в сумерках.

На башне церкви Святой Марии зазвонил похоронным звоном колокол, и, пока он звонил, небо затянули облака, положив конец прекрасному утру.

– Погода прямо для похорон, – сказал Дэниел, в сутане, стихаре, в капюшоне и церемониальном шарфе, констеблю Скотту, одетому в парадную форму, в белых перчатках и с медалями на груди. Они вместе стояли у калитки, ожидая де Флоресов. Семья покойного шла в церковь пешком из господского дома – так предписывала традиция, но в сложившейся ситуации это было не самое удачное решение: появление де Флоресов в начале Церковного переулка дало целому взводу фотографов и телерепортеров прекрасный шанс поймать их в объективы, бестактно вторгаясь в чужое горе на потеху публике. Членам семьи все же удалось пройти, а не пробежать эту дистанцию. За все время они не вымолвили ни слова. Бернард глядел прямо перед собой со всем достоинством, на какое был способен. На нем был самый строгий костюм: черный фрак, черный жилет и черный галстук. Рядом с ним шли не два, как ожидал Дэниел, а три члена семьи. По правую и по левую руку от него – Алекс и Гонория, она – в элегантном черном платье, он – в черном костюме с двубортным пиджаком, широком в плечах и узком в талии. Вместе с ними шел человек, которого Дэниел немного знал, в дурно скроенном черном костюме. Он был высокий и худощавый, больше похожий на Алекса, чем на Бернарда, но с более приятным выражением лица. Он напоминал какого-то провинциального родственника, который явно чувствует себя не в своей тарелке, – но на самом деле это был старший сын и наследник имения, Хью де Флорес, вернувшийся домой с бескрайних пшеничных полей далекой Канады.