Книга Убийство перед вечерней, страница 51 – Ричард Коулз

– Не знаю. Разве он не сказал бы об этом хоть кому-нибудь?

– Кому, папочке? Вряд ли. Не могу себе представить, как кто-нибудь признался папочке, что он гей. Я думала, скорее он мог сказать тебе.

– Нет, мне он ничего такого не говорил.

– А тебе самому не было любопытно?

– Нет.

– Что, правда? – удивился Тео.

– Я научился не давать воли любопытству.

Гонория кивнула.

– Тебе нужно знать о человеке только самое главное, да?

– Да. Если человек хочет мне что-то рассказать, я всегда рад выслушать. Если же нет, я не настаиваю на откровенности.

Тео это изумило.

– Даже если то, что человек мог бы тебе рассказать, очень важно? Если после этого ты мог бы ему помочь?

– Я лишь открываю дверь. Войти или нет – это решение человека.

– Ну, иногда это и без слов понятно, – заметил Тео. – Одна моя подруга переживала за своего сына, моего крестника, кстати: он весь такой не от мира сего, и в школе его травили, и она думала: а вдруг он гей. Я ей говорю, слушай, ему только восемь лет, он пока вообще никто, но она меня попросила с ним побеседовать, ну, как крестного с крестником. Так что я приехал к ним на выходных, мы с ним пошли прогуляться после ланча, и я, чтобы наладить контакт, спросил его, чем он интересуется. И он мне такой: «Я обожаю викторианскую неоготическую церковную архитектуру». Ежу понятно, что гей. Но я не думаю, что Энтони был геем. Я думаю, он вообще избегал любой близости. Оно и неудивительно, учитывая историю его детства.

– А откуда вы знаете историю его детства? – спросила Гонория.

– Мы с ним пару раз общались. Один раз здесь, один в Лондоне. Как-то мы с ним пересеклись, напились – это же дело нехитрое, – и он мне все рассказал. Очень грустная история. – Голос Тео дрогнул. – Я был даже рад, когда он достиг дна – так легче оттолкнуться и всплыть. И я был рад, что Бернард его приютил, хотя… какой печальный конец. Кто-нибудь продолжит его работу?

– Его исследование? Я плохо представляю, что именно он изучал. Может быть, папочка знает.

Гонория поманила Бернарда, который нехотя вел светскую беседу с другом Алекса: тот приехал в гости на выходные, и ему не хватило такта понять, что, когда в семье хозяев происходит убийство, не худо бы уехать пораньше.

– Папочка, нам нужна твоя помощь! – крикнула Гонория.

Бернард, радуясь своему избавлению, подошел к ним и грузно опустился на диван напротив.

– Папочка, а чем на самом деле занимался Энтони?

– Он приводил в порядок бумаги – наш архив.

– Да, но что именно там было?

Бернард задумался.

– Я и сам толком не знаю. Помню, он говорил, что изучает счетные книги дома и имения примерно столетней давности, хотя вообще-то там есть документы, которым лет пятьсот. Энтони возился с цифрами, с бесконечными рядами цифр. Когда-то их все дотошно заносил в книги счетовод – так, кажется, называлась эта должность.

Интересно, подумал Дэниел, как он интерпретировал эти цифры и что за истории за ними стояли?

– Вы не знаете, что именно он искал? Он ведь мыслил системно и вряд ли просто брал наугад первые попавшиеся папки.

– Он говорил, что эти отчеты очень пострадали из-за войны. Из-за последней войны. Когда французы уехали, имение было в жутком состоянии. Мой папа кучу денег потратил, чтобы навести хоть какой-то порядок. Да, Энтони об этом упоминал. Потом правительство взвинтило налоги, семья наша заметно обеднела, и восстановить все полностью нам так и не удалось. В доме есть целые комнаты – да что там, целое крыло, и не одно, – которые мы так и не привели в порядок. Например, на верхнем этаже есть холостяцкие спальни – там во времена королевы Виктории останавливались друзья-охотники, а при французах жили офицеры, – вот эти комнаты с тех пор вообще не трогали. Там все осталось как было, только покрылось пылью. Я и думать боюсь, в каком состоянии там крыша.