Книга Смерть в летнюю ночь, страница 35 – Кристина Додд

Шагая по коридору, я понимала, что должна была остаться и дать Курану выговориться. По крайней мере, тогда бы его громогласные похвалы не привлекли внимания и я не удостоилась бы новых косых взглядов.

Одно было ясно: несмотря на свидетельства князя Эскала в мою пользу, во мнении общества я далеко не оправдана.

Убитой горем невесте герцога Стефано, конечно же, надлежало отправиться в семейную часовню и начать истово молиться, как, собственно, и рекомендовал князь Эскал. За свою жизнь я не раз встречалась со смертью: в нашем мире бродит столько болезней, эпидемий, стихийных бедствий и других несчастий, что не испытать ее воздействия на свою душу невозможно.

А я к тому же еще и растянулась прямо на трупе своего жениха, и это ужасное воспоминание заставляло меня снова и снова вытирать руки о подол платья. Однако что значило это выражение ужаса – или недоуменного изумления, – исказившее лицо герцога?

Нет, не пойду я молиться в часовню лишь для того, чтобы засвидетельствовать мою добродетель, никто все равно не поверит, что я и правда скорблю по убитому. Но, с другой стороны, погиб человек, хоть и порочный, и его многострадальную душу надлежит должным образом оплакать.

Испытывая душевный трепет, я торопливо зашагала по галерее и встретила маму с теплой шалью в руках. При виде милого, озабоченного материнского лица мне стало ясно, что о герцоге Стефано я нисколько не скорблю, однако сердце в груди почему‐то сжимается от страха.

– Мама! – воскликнула я, разрыдалась и бросилась в ее объятия.

Она укутала меня в шаль и повела к лестнице.

За нашей спиной послышался голос Гертруды.

– Какая трогательная сцена! А главное, как тонко рассчитано – чтоб все своими глазами убедились в ее невиновности, – ехидно заметила она.

В моей комнате меня уже ждала нянька с бокалом поссета [3]. Я зарылась лицом в льняное полотенце и зарыдала с новой силой. Переживания последнего дня взяли свое.

Немного успокоившись, я подняла голову и увидела, что мамы в комнате нет, однако дверь оставалась открытой, и до моего слуха донесся ее раздававшийся снизу голос. Я знала мамин голос не хуже собственного, но этот ее тон слышала всего несколько раз в жизни – все члены нашей семьи пряталась, когда Джульетта Монтекки приходила в ярость. Я поняла, что мама вышла в сад и вступила в схватку с Гертрудой: железным тоном и не выбирая выражений она велела той взять ноги в руки и бежать без оглядки, чтобы впредь и духу ее в палаццо Монтекки не было, она считает до двух, после чего ноги ей повыдергивает.

Нянька слушала и улыбалась, одобрительно качая головой.

– Моя девочка! – проговорила она. – Твоя мать – vera donna, настоящая женщина, воплощение силы самой природы. Никто и никогда не посмеет угрожать ее детям.

Мы – маленькие птенчики Джульетты. Я и мои брат с сестрами.

Я улыбнулась сквозь слезы и кивнула нянюшке. Да, моя мать способна в мановение ока превратиться в грозную фурию. Прогнав Гертруду, она вернулась к нам и, пока я переодевалась в ночную рубашку, с удовольствием выпила чашку поссета. Хватит с нас на сегодня гламурного блеска.

Мы с мамой еще долго разговаривали, не про ужасную смерть Стефано, а о том, как искусно она украсила цветами бальный зал, как наши слуги ловко снимали напряжение затянувшегося вечера, вовремя подавая вино и перемены блюд выдающимся согражданам, которые задержались у нас, чтобы попытаться вычислить убийцу, и вдоволь похихикали. Наконец через открытое окно мы услышали шум голосов и поняли, что гости расходятся. Нянька перевесилась через перила балкона, чтобы подслушать их разговоры, а потом сообщила нам, что князь Эскал выстроил вокруг меня неприступный бастион безопасности, штурмовать который не посмеет никто.