Книга Последняя граница, страница 83 – Алистер Маклин

Следующий день – нескончаемое дивное безветренное воскресенье, когда в безоблачном лазурном небе ослепительно сияло белое солнце, превращавшее волнистые равнины с заснеженными сосновыми рощами в неправдоподобно красивую рождественскую открытку, – об этом дне Рейнольдс впоследствии никогда не сможет вспомнить реально. Как будто все, что происходило тогда, виделось сквозь дымку или в смутно припоминаемом сне, словно это был день, прожитый кем-то другим, – таким далеким он казался и оторванным от действительности, когда бы он позже ни пытался снова прокрутить его в голове.

И дело было вовсе не в здоровье и не в полученных травмах: мазь доктора действительно оказалась эффективной, и хотя спину Рейнольдсу до сих пор было не согнуть, боль прошла; губы и челюсть тоже быстро заживали, лишь изредка пульсируя и напоминая о том, где у него до столкновения с великаном Коко были зубы. Он понимал и признавался себе в том, что причина всего этого – раздирающая душу тревога, жуткое беспокойство, которое не давало ему ни минуты усидеть на месте, заставляя расхаживать то по дому, то по утоптанному смерзшемуся снегу возле крыльца, пока даже флегматичный Шандор не попросил его передохнуть.

В то утро они вновь прослушали Би-би-си, передачу, начинавшуюся в семь часов, и опять нужного сообщения не было. Брайан Дженнингс не смог прибыть в Швецию, и Рейнольдс понимал, что надежды почти не осталось, но ему и раньше доводилось участвовать в миссиях, заканчивавшихся провалом, и неудачи его не волновали. Беспокоил его Янчи. Рейнольдс знал: этот человек чести, если пообещал помочь, будет стремиться выполнить свое обещание во что бы то ни стало, хотя он и должен знать, даже лучше, чем Рейнольдс, во что почти неизбежно обойдется попытка спасти самого охраняемого человека в коммунистической Венгрии. И, кроме того, он понимал, что беспокоится не только из-за Янчи – как бы он ни восхищался этим человеком и как бы ни уважал его – и не столько из-за него, а больше из-за его дочери, боготворившей отца, которая будет убита горем и безутешна, если потеряет последнего из оставшихся в живых близких людей. И что еще хуже, она будет считать Рейнольдса единственным виновником смерти отца, между ними навсегда встанет стена, и, в сотый раз глядя на изгиб улыбающихся губ и в серьезные глаза, смотревшие так тревожно, вразрез с этой улыбкой, он с плохо скрываемым удивлением и сильным потрясением понял, что больше всего боится именно этого. Почти весь день они провели вместе, и Рейнольдсу полюбилась ее спокойная улыбка и то, как диковинно она произносила его имя. Но один раз, когда она назвала его «Михаил» и улыбнулась не только губами, но и глазами, он ответил ей резко, даже грубо, и увидел в ее непонимающих глазах боль. Улыбка померкла и сошла с ее лица. Ему стало тошно, и он почувствовал себя еще более растерянным, чем за весь этот день… Оставалось лишь искренне благодарить Бога за то, что полковник Макинтош не видит сейчас человека, которого он рассматривал как своего наиболее вероятного преемника; впрочем, полковник все равно, скорее всего, не поверил бы своим глазам.

Нескончаемый день медленно приближался к своему завершению. Солнце, заходящее за дальние западные холмы, окрашивало покрытые снегом верхушки сосен в огненно-золотистые тона, на землю стремительно опускалась темнота, а на застывшем небе проступали белые звезды. Ужин прошел в тишине, затем Янчи и Рейнольдс с Юлиной помощью примерили и подшили содержимое свертка, который Казак принес домой накануне вечером, – два комплекта формы ДГБ. Посылая их, Граф не сомневался, что они пригодятся, и был совершенно прав: где бы ни был сейчас старый Дженнингс, они будут просто необходимы, ведь это – «сезам, откройся» для любой двери в Венгрии. И они предназначались только Янчи и Рейнольдсу. На плечи Шандора никакая стандартная форма бы не налезла.