Книга Последняя граница, страница 82 – Алистер Маклин

Чары были разрушены, но их магия исчезла не совсем. Рейнольдс все понимал. При всей кажущейся бесцельности своих обобщений, Янчи обращался напрямую к нему, пытаясь развенчать убеждения и предрассудки, заставить его увидеть вопиющий, трагический контраст между счастливыми людьми, чей портрет он только что нарисовал, и темными апостолами мировой революции, заставляя его усомниться в правдоподобности и даже возможности столь полного поворота к противоположному, и не случайно, не без иронии подумал Рейнольдс, первая часть рассуждений Янчи была посвящена нетерпимости и сознательной слепоте человечества. Янчи хотел, чтобы Рейнольдс увидел в себе микрокосм всего человечества, и Рейнольдс с неловкостью сознавал, что Янчи это в некоторой степени удалось. Ему не нравились начинавшие тревожить его вопросы и зарождавшиеся сомнения, и он старался отбросить их в сторону. Несмотря на всю свою многолетнюю дружбу с Янчи, полковник Макинтош не одобрил бы сегодняшнего представления, мрачно подумал Рейнольдс. Полковник Макинтош не любил, когда его агентов начинало что-то тревожить, они должны были думать только о результате и о текущей задаче, только об этом, а не о побочных проблемах. Побочные проблемы, скептически подумал Рейнольдс, но тут же выкинул это из головы.

Теперь говорили Янчи и Шандор, и, слушая их негромкие дружеские голоса, Рейнольдс понял, что неправильно оценил характер отношений между этими двумя людьми. В них не было ничего от отношений господина и слуги, хозяина и работника – их беседа была свободной и непринужденной, и Янчи слушал Шандора так же внимательно и заинтересованно, как и Шандор его. Рейнольдс понял, что между ними существует связь, невидимая, но от этого не менее сильная. Их соединяла преданность общему идеалу, и Шандор не делал различия между самим идеалом и человеком, который был его вдохновителем. Янчи, как постепенно становилось понятно Рейнольдсу, обладал даром невольно внушать преданность, иногда граничащую с поклонением, и даже сам Рейнольдс, убежденный индивидуалист, каким его не могли не сделать прирожденные качества и воспитание, ощущал на себе магнетизм этого неуловимого притяжения.

Было ровно одиннадцать часов, когда дверь открылась и в комнату вошел Казак, впустив с собой напитанный снежным запахом поток морозного воздуха. Он бросил в угол большой бумажный сверток и с силой похлопал перчатками. Его лицо и руки посинели от холода, но он словно не замечал этого, даже не погрел их у огня. Казак сел за стол, зажег сигарету и воткнул ее в уголок рта – так, как будто хотел оставить ее там навсегда. Рейнольдс с тайной усмешкой отметил, что, хотя дым поднимался вверх и у Казака начал слезиться глаз, тот не сделал ни малейшей попытки переместить сигарету: куда сунул, там пусть и торчит.

Он отчитался коротко, по существу. Встретились с Графом, как и договорились. Дженнингса в гостинице нет, и предусмотрительно пущен слух, что ему нездоровится. Граф не знает, где он находится, – его точно не увезли в штаб-квартиру ДГБ или в какой-нибудь из их известных центров в Будапеште. Граф думает, что его или отправили сразу в Россию, или спрятали где-нибудь за городом – он постарается это выяснить, но надежды мало. Граф почти уверен, что Дженнингса не повезут сразу домой: он слишком важная фигура для конференции. Скорее всего, его где-то прячут под усиленной охраной до получения известий из Щецина, и если Брайан еще там, русские все-таки разрешат профессору участвовать в конференции – после того, как дадут услышать по телефону голос сына. Но если сыну Дженнингса удалось уехать, то профессора почти наверняка немедленно отправят в Россию. Будапешт расположен слишком близко к границе, и русские не могут допустить того колоссального урона, который будет нанесен их престижу в случае его побега… Было и еще одно очень тревожное известие. Исчез Имре, и Граф нигде не может его найти.