Книга Последняя граница, страница 17 – Алистер Маклин

Рейнольдс никогда раньше не бывал в Будапеште, но знал город лучше, чем большинство его жителей. Над правым берегом Дуная в заснеженной темноте вырисовывались дополняемые воображением Королевский дворец, Рыбацкий бастион, построенный в готическо-мавританском стиле, церковь Матьяша, но он знал, что это за здания и где они находятся, словно прожил в этом городе всю свою жизнь. А вот справа величественный мадьярский Парламент – Парламент и залитая кровью площадь перед ним, ставшая местом трагической гибели во время октябрьского восстания тысячи венгров, жестоко расстрелянных из танков и сраженных смертоносным огнем крупнокалиберных пулеметов ДГБ, установленных на крыше этого самого Парламента.

Все было реальным, каждое здание, каждая улица находились именно там, где им и следовало находиться, в точности как ему говорили, но Рейнольдс не мог избавиться от нарастающего ощущения нереальности, иллюзорности, как будто он зритель какого-то спектакля и все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Он старался всегда придерживаться только правды жизни, пройдя безжалостную подготовку в том, чтобы сформировать нечеловеческую способность не давать волю воображению, подчинять все эмоции требованиям рассудка, и сейчас ему казалось странным и необъяснимым это его чувство. Может быть, все дело в предчувствии поражения, в мыслях о том, что старику Дженнингсу уже никогда не вернуться домой. А может, это из-за холода, усталости, безнадежности или призрачной пелены метели, нависшей надо всем. Но он знал, что дело не в этом, а в чем-то другом.

Они свернули с набережной на длинный, широкий обсаженный деревьями проспект Андраши – улицы заветных воспоминаний, идущей мимо Королевского оперного театра к зоопарку, парку аттракционов и городскому парку. Когда-то без нее нельзя было представить те тысячи дней и вечеров, в которые толпы горожан веселились и развлекались, наслаждались свободой и возможностью уйти на время от серых будней, и ни одно место на земле не было столь дорого сердцам венгров. Теперь всего этого нет, и здесь никогда уже не будет как прежде, что бы ни произошло, даже если снова наступит мир и придут независимость и свобода. Ведь теперь слова «проспект Андраши» ассоциируются только с репрессиями и террором, стуком в дверь посреди ночи и коричневыми грузовиками, приезжающими, чтобы вас увезти, лагерями для политзаключенных и ссылками, камерами пыток и смертными приговорами – когда говорят «проспект Андраши», все думают только о штаб-квартире ДГБ.

Ощущение какой-то безучастной отрешенности, нереальности происходящего не покидало Рейнольдса. Он знал, где находится, знал, что его время истекло, начинал понимать, что имел в виду Сендрё, когда говорил об умонастроениях людей, долго живших в страхе и постоянно сопровождаемых призраком смерти, а также знал, что никто из тех, кто когда-либо проделал такой путь, как он сейчас, не останется таким, как прежде. Безразлично, почти с отстраненным интересом ученого, он гадал, как долго сможет продержаться в камерах пыток, какие новейшие дьявольские способы уничтожения человека припасены для него.

Хрустя тяжелыми шинами по замерзшей слякоти, «мерседес» замедлил ход, и Рейнольдс помимо своей воли, несмотря на годами вырабатывавшийся стоицизм, невозмутимость и защитный панцирь безразличия, в который он себя облек, впервые почувствовал, как его охватывает страх; вот он коснулся рта, так что тот пересох, и сердца, заставив его сильно и больно колотиться в груди, а в животе как будто появилось что-то тяжелое, твердое и острое, прошивая его. Но ничто из этого не отразилось у него на лице. Он знал, что полковник Сендрё внимательно наблюдает за ним, знал, что если бы он был тем, за кого себя выдает, безобидным жителем Будапешта, то должен был бы испугаться, и страх должен был бы читаться на его лице, но он не мог заставить себя показать чувства – не потому, что был неспособен сделать это, а потому, что знал о взаимном влиянии выражения лица и состояния сознания: показать страх не обязательно означает, что человек боится, но показать его, когда человек боится и отчаянно пытается не бояться, может быть смертельно опасно… Похоже, полковник Сендрё читал его мысли.