Книга Последняя граница, страница 16 – Алистер Маклин

Внезапно он замолчал, протянул руку вверх и выключил лампочку наверху – как раз в тот момент, когда Рейнольдс услышал гул приближающегося автомобиля, – поднял стекло, ловко выхватил из руки Рейнольдса сигарету и затушил ее сапогом. Колеса приближающейся машины – едва различимого расплывшегося пятна за слепящими лучами фар – бесшумно катились по укатанному снегу дороги. Полковник ничего не говорил и не делал никаких движений, пока автомобиль не проехал мимо и не скрылся в западном направлении. Как только он исчез из виду и звук стих, Сендрё дал задний ход и выехал обратно на шоссе, ведя свою большую машину по опасной дороге сквозь мягко падающий снег почти на предельной скорости.

Прошло больше полутора долгих, тягучих часов, прежде чем они достигли Будапешта, – в другую погоду тот же путь можно было бы проделать вдвое быстрее. Но снег – завеса из больших, похожих на перья хлопьев, белым вихрем внезапно закружившихся в лучах фар, – падал все обильнее, ехать приходилось все медленнее, иногда почти со скоростью пешехода. С трудом работающие дворники, сгоняя налипающий снег в рифленые гребни на середине и по бокам ветрового стекла, ходили по все более узкой дуге, пока наконец совсем не остановились. Не меньше десяти раз Сендрё приходилось останавливаться, чтобы очистить ветровое стекло от скопившегося снега.

Незадолго до городской черты Сендрё снова съехал с шоссе и рванул сначала по какой-то узкой извилистой дороге, затем с нее свернул на другую и так проделывал по нескольку раз. На многих участках, где глубокий снег лежал ровно, коварно маскируя границу между дорогой и кюветом, было явно видно, что их машина с начала снегопада проезжала здесь первой, но, несмотря на то что Сендрё был полностью сосредоточен на дороге, его взгляд с неусыпной, почти нечеловеческой бдительностью каждые несколько секунд соскальзывал на Рейнольдса.

Рейнольдс не мог понять, почему полковник свернул с главной дороги и почему он до этого съехал с шоссе и остановился. То, что тогда он хотел избежать встречи с полицейской машиной, мчавшейся на запад к Комарому, а сейчас – объехать стоявший на окраине города полицейский блокпост, о котором Рейнольдса предупредили в Вене, было вполне очевидно, но зачем он это делал, Рейнольдс не понимал. Он не стал тратить время на решение этой задачи: ему своих хватало задач. У него оставалось минут десять, не более.

Они ехали по извилистым, застроенным особняками улицам и крутым мощеным проспектам Буды, западной половины города, и сейчас спускались к Дунаю. Снегопад снова пошел на убыль, и, ворочаясь на сиденье, Рейнольдс смутно различал скалистый выступ холма Геллерт, серый острый гранит которого проступал сквозь снег, нанесенный ветром, громаду отеля «Сент-Геллерт», а когда они подъезжали к мосту Франца Иосифа, саму гору Святого Герарда, где когда-то одного из епископов, навлекшего на себя гнев местного населения, запихнули в усаженную гвоздями бочку и сбросили в Дунай. Неумелые любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ явно не протянул в той бочке и пары минут: люди с проспекта Андраши, несомненно, организовали бы все куда лучше.

Они проехали по мосту через Дунай и свернули налево, на Корзо – некогда фешенебельную набережную на пештской стороне реки с многочисленными кафе под открытым небом. Но сейчас она была черна и пустынна, безлюдна, как и почти все улицы, и казалась отжившей свой век, принадлежащей другой эпохе, превратившись в вызывающий ностальгию и жалость отголосок ушедшего счастливого времени. Было трудно, просто невозможно воскресить в воображении призраки веселых, беззаботных людей, прогуливавшихся здесь всего лишь два десятилетия назад и уверенных, что завтра всегда будет таким же, как сегодня, что никакое другое завтра никогда не наступит. Невозможно было представить, хотя бы смутно, вчерашний Будапешт, очаровательнейший и счастливейший из городов, вобравший в себя все то, чего никогда не имела Вена, – Будапешт, город, в который многие приезжали с Запада, из разных стран, ненадолго, на день, на два, и оставались в нем навсегда. Но всего этого уже не было, даже память об этом почти исчезла.