Книга Последняя граница, страница 141 – Алистер Маклин

– Вернитесь, вернитесь, дурак чокнутый! – хрипло закричал взбешенный Рейнольдс и, совершенно не отдавая себе отчета в тщетности своих действий, стал яростно дергать за канат, протянутый через реку, но потом вспомнил, что канат закреплен и лодка передвигается совершенно независимо от него.

Дженнингс не обратил внимания на его крик, даже не оглянулся. Нос лодки заскрежетал по гальке противоположного берега, когда Рейнольдс услышал, как от двери домика паромщика его сипло зовет Янчи.

– Что случилось? Что происходит?

– Ничего, – сказал Рейнольдс устало. – Все идет по плану. – Словно на свинцовых ногах, он взобрался на берег и посмотрел на Янчи, на его седые волосы и лицо, на кровь, запекшуюся с одной стороны от виска и до подбородка. – Вам лучше умыться. Ваши жена и дочь будут здесь с минуты на минуту – я уже вижу, как они идут по открытому пространству.

– Я не понимаю. – Янчи прижал руку к голове.

– Не важно. – Рейнольдс нашарил сигарету и закурил. – Мы выполнили нашу часть сделки, и Дженнингс отправился к ним. – Он посмотрел на сигарету, светящуюся в его сложенной чашечкой руке, затем поднял глаза. – Я забыл. Он просил передать вам слова «do widzenia».

– Do widzenia? – Янчи отнял руку от головы и в замешательстве уставился на кровь, оставшуюся на пальцах, а потом как-то странно посмотрел на Рейнольдса. – Он это сказал?

– Да. Он сказал, вы поймете. Что это значит?

– «Прощайте» – польский вариант «Auf Wiedersehen». «До свидания».

– Боже мой, боже мой! – чуть слышно произнес Рейнольдс.

Он щелчком отправил сигарету в темноту, повернулся и медленными шагами прошел через прихожую в гостиную. В дальнем углу, у камина, стоял диван, и старый Дженнингс, без шляпы и пальто, качая головой из стороны в сторону, пытался принять сидячее положение. Рейнольдс, за которым чуть позади шел Янчи, пересек комнату и, положив руку старику на плечо, попробовал его успокоить.

– Что случилось? – мягко спросил Рейнольдс. – Граф?

– Он был здесь. – Дженнингс потер болевшую челюсть. – Вошел, достал из сумки две гранаты и положил их на стол. Я спросил, для чего гранаты, он ответил: «Если они собираются вернуться в Будапешт на этих грузовиках, то их ждут адские неприятности». Потом подошел и пожал мне руку – и это все, что я помню.

– Так все и было, профессор, – тихо ответил Рейнольдс. – Подождите здесь. Мы скоро вернемся, и самое большее в течение двух суток вы увидите своих жену и сына.

Рейнольдс и Янчи вышли в прихожую. Янчи сказал:

– Граф. – В его голосе звучала теплота, что-то похожее на благоговение. – Он умрет, как жил, – никогда не думая о себе. Гранаты на случай, если они отрежут нас от границы.

– Гранаты! – В глубине души Рейнольдса медленно нарастал гнев, перемешанный с тоской, – странный гнев, какого он никогда раньше не испытывал. – В такой час вы говорите о гранатах! Я думал, он ваш друг.

– Такого друга, как он, больше не найти, – просто и убежденно сказал Янчи. – Это лучший друг, который был у меня когда-нибудь, другого не будет, а раз так, я не стал бы его останавливать, даже если бы мог. Граф хотел умереть, он хотел умереть с тех пор, как я его знаю, просто для него было делом чести откладывать это как можно дольше, чтобы дать как можно большему числу страдающих людей возможность жить, быть свободными и счастливыми, прежде чем он сам получит возможность умереть. Вот почему для Графа не существовало такого понятия, как риск: он каждый день своей жизни играл со смертью, но не открыто, и я всегда знал, что, когда выпадет шанс, которым можно будет воспользоваться с честью, он ухватится за него обеими руками. – Янчи покачал окровавленной головой, и в свете, льющемся из гостиной, Рейнольдс увидел, что его выцветшие серые глаза затуманены слезами. – Вы молоды, Михаил, вы не можете представить себе, как это тоскливо, бессмысленно, ужасающе пусто – проживать один нескончаемый день за другим, когда желание жить уже давно в вас умерло. Я такой же эгоист, как и любой другой человек, но не настолько, чтобы покупать свое счастье за счет его счастья. Я любил Графа. Пусть сегодня ночью снег ему будет пухом.