Книга Архонт северных врат, страница 92 – Макс Гаврилов

– Нет, – опять соврала Мира.

– Роспись мне удалась. Это признали даже многие мои критики. Включая Санти…

– Рафаль Санти, это тот самый….

– Тот самый. – Оборвал Миру старик. Художник был от Бога. Да только отмеряно ему оказалось совсем ничего… Тридцать семь лет… Хотя… Что такое тридцать семь лет? – Он повернул голову в сторону бокового придела, где в полумраке сидел его «Моисей». – Сорок лет назад, сразу вслед за росписью капеллы, я получил контракт на создание гробницы Юлия второго. Я создал грандиознейший проект, включающий в себя сорок статуй! Апостолы, ветхозаветные персонажи, аллегорические фигуры… Гробница должна была располагаться внутри собора Святого Петра и стать памятником не только папе, это должен был быть памятник моему ремеслу! Я сразу же отбыл в Каррару, где восемь месяцев подбирал подходящий мрамор и организовывал его доставку в Рим. Вернувшись, я с удивлением обнаружил, что мои недоброжелатели не тратили времени зря, они убедили папу в том, что гробница, построенная при жизни – не самая лучшая идея. Я приехал к закрытым дверям. Меня не пускали к Юлию даже поговорить! Разумеется, я был взбешен, и тут же уехал во Флоренцию!

Историю о том, как папа римский уговаривал Микеланджело вернуться, Мира, конечно, знала. Скульптор был упрям, и ни в какую не хотел возвращаться. Он считал себя оскорбленным. Безусловно, его могли привезти в Рим насильно, но Юлий поступил иначе. Он написал письмо епископу Флоренции с просьбой поговорить с обиженным мастером.

– Мы уладили все разногласия с папой через несколько месяцев, – немного помолчав, продолжил старик. – Он был хорошим человеком, но часто прислушивался к негодяям. Мне были выплачены все затраты и оплачен мрамор, но едва я принялся за работу, Юлий отдал Богу душу. В своем завещании он выделил немалые средства на изготовление гробницы по моемупроекту, но все превратилось в бесконечные согласования, урезания смет и изменения существующего проекта. Спустя несколько лет был готов мой «Моисей» и две отличные скульптуры рабов, а наследники Юлия всё уменьшали и уменьшали размеры гробницы, в конечном итоге уничтожив весь первоначальный замысел. – Буанаротти шагнул к скульптуре и положил грубую руку на мраморное колено. – Он простоял в моей мастерской долгие годы. Аллегории Лии и Рахиль, статую лежащего наверху Юлия делали мои помощники, тогда я уже потерял к гробнице всякий интерес… Всё это время меня занимал лишь «Моисей». Он – мой друг, мой раб и мой господин. Моя лучшая работа и моё разочарование. Моя личная вершина и моё личное многолетнее дно…

Старик замолчал, поглаживая холодный мрамор. Казалось, мысли унесли его далеко в прошлое.

– Я слышала, многие обвиняли вас в излишней помпезности гробницы?

– О, в чем меня только не обвиняли! – рассмеялся Буанаротти. – Даже в ереси. Четыре года назад я закончил фреску в Сикстинской капелле. Она называется «Страшный суд». Несколько кардиналов, увидев её, заявили, что она неприлична и непристойна, поскольку обнаженным телам не место в главном храме католической церкви! Каково? Как будто перед Господом мы предстанем в накрахмаленных сорочках и шитых золотом одеждах… – Старик назидательно поднял вверх палец. – Хотя сказано в Книге Бытия: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились этого». Идиоты! Церемонимейстер папы, да Чезене, пошел еще дальше, он заявил, что место моей фрески не в церкви, а в общественных банях! – Он опять громко расхохотался. – Но я всегда рассчитывался с дураками звонкой монетой! Я посчитал остроумным дописать портрет церемонимейстера на фреске, в образе царя Миноса, причем с ослиными ушами и абсолютно голым, прикрыв гениталии извивающейся змеей. Этот кретин даже побежал жаловаться папе, но надо отдать понтифику должное, он заявил, что его власть распространяется на мир живых людей, а не на картины!