Книга Штормовой десант, страница 99 – Александр Тамоников

— Когда вас завербовали? — вел допрос Платов.

— В конце тридцать девятого года, когда к нам в институт приезжала делегация нескольких немецких фирм, имеющих электротехнический профиль.

— Вы передавали немцам материалы института, лаборатории?

— Да, передавал. Несколько раз, — еле шевеля губами и не поднимая глаз, отвечал Акимов.

— Почему вас решили вывезти с территории Советского Союза, зачем нужен был этот побег и имитация крушения самолета?

— Немцы решили, что у НКВД появились какие-то подозрения на мой счет или насчет кого-то из связников. Мне предложили перебраться в Германию и работать там по профилю.

— Где вам сделали документы, которые вы предъявили в Польше, чтобы попасть в состав группы в Польше, где проводилась экспертиза документации?

— Я думаю, что в институте, в Москве. Там должен быть немецкий агент.

— Что за труп подбросили в замок, кто там сгорел во время пожара? Вы его устроили?

— Нет, — покачал головой Акимов, — я должен был открыть люк и провести в дом одного из тех, кто мне помогал. Это немцы, которые хорошо знают русский язык. Этот в замке упал и сломал ногу. Я испугался, я не смог бы его вытащить через подземный ход.

— Вы его бросили и подожгли замок? — удивленно спросил Шелестов. — Он что, сгорел заживо?

— Наверное, — кивнул Акимов и побледнел как полотно. — Я слышал, как он меня звал и полз, когда все вокруг горело.

— Животное, — брезгливо пробормотал Коган, но Платов строго посмотрел на него, и Борис замолчал.

— Ну вот что, Акимов. — Платов достал из пачки папиросу и неторопливо закурил. — У вас есть выбор. Либо вы подробно, в деталях и с большим желанием рассказываете нам обо всех немецких разработках, в которых принимали участие в Германии во время войны, либо вы окажетесь просто ненужным, никчемным и презираемым всеми… нет, не человеком — существом. И если вы упретесь и не захотите сотрудничать, то приговор будет коротким. Вы знаете, что с врагами своей страны нам незачем церемониться. Предатель — очень емкое слово.

— Я хочу жить! — простонал Акимов, и его затравленный взгляд скользнул по лицам офицеров.

Свинцовый мрак ночи над Москвой медленно, нехотя, словно кофе с молоком,разбавлялся рассветом — наступало апрельское утро. Фонари на Лубянской площади не горели, но и солнце еще не встало. Массивная дверь подъезда Управления отворилась, выпустив на сырой, холодный воздух четверых мужчин.

Первым вышел Шелестов, его шинель была накинута на плечи, а лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены здания за его спиной. Он остановился на мгновение, задирая голову, и сделал глубокий вдох. Воздух пах талым снегом, бензином с мостовой и едва уловимым запахом приближающейся весны. Таким воздухом не дышалось в тылу врага. Таким можно дышать только дома.

За ним вышли остальные: Буторин, Коган, Сосновский. Уставшие, с темными кругами под глазами, молчаливые, с как будто окаменевшими лицами, которые хранили отпечаток пережитого во время последней операции. Они встали в ряд, как по команде, повернулись спиной к тяжелым, знающим слишком многое стенам и пошли. Не сговариваясь. Не в машину. Пешком. Им нужно было идти, чувствовать под ногами не пахнущую гарью немецкую землю, а родную московскую брусчатку, слышать не гул вражеских моторов, а первый утренний грохот трамвая где-то на Мясницкой. После подвалов со спертым воздухом, после пыльного марева чужих дорог, после тяжелой, гнетущей ночи в кабинете с зашторенными окнами, где под лампой без абажура сидел тот, предатель в очках, и его тонкие пальцы ученого нервно перебирали край сукна на столе… После всего этого дышать было на удивление легко и свободно. Каждый глоток воздуха был пронзительно-чистым, почти хмельным. Он обжигал легкие, прогоняя с них привкус страха, лжи и пороха. Они шли, и грудь их расправлялась, вдыхая не просто воздух, а глоток долгожданной, выстраданной передышки.