Книга Жена Альфы, страница 59 – Клара Моррис

Он ткнулся носом в мою щёку. Потом в угол глаза, влажный от пролитых слёз. Снова принюхался — жадный, недоумевающий хрип. Он искал. Искал запах страха, соли пота, адреналина — жизнь,которую можно было сломать, победить. И не находил ничего. Та добыча, что лежала под ним, была пустой. Безвкусной. Мёртвой ещё до того, как он успел её убить. В этом не было честной борьбы. Не было победы.

Сбитый с толку, раздражённый, он издал последнее, глухое урчание, полное непонятной ему фрустрации. Его вес с меня ушёл. Он отполз, откатился назад, в свой тёмный угол, и снова уставился на меня оттуда. Но теперь в этих горящих угольках, помимо тлеющей ярости, читалось нечто новое — непонимание. Растерянность хищника перед неиграющей добычей.

Тишина, наступившая после, не была спокойной. Она была звенящей, разорванной его тяжёлым, сопящим дыханием и моим собственным, едва слышным. Я лежала, не смея пошевелиться, чувствуя, как боль от каждого укуса, каждой царапины пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Он смотрел на меня из темноты, и золотистый отсвет в его глазах не гас, а лишь колебался, будто подёргивался дымкой, сквозь которую пробивалось иное сознание.

И вдруг он не просто зарычал. Он заговорил. Голос был не его. Это был хриплый, срывающийся на рык звук, будто слова выдирали из горла клещами, сквозь слои звериного безумия.

— Ви… видишь… — выдохнул он, и его тело содрогнулось от напряжения. Кулаки, впившиеся в его собственные бедра, побелели. — Видишь… что… я?

Он не отводил взгляда от синяков на моей шее, от рваных полос на моей коже. В его горящих глазах, сквозь ярость, пробивалось что-то ужасное — осознание. И стыд. И панический, всепоглощающий страх. Не передо мной. Перед самим собой.

— Не… справляюсь… — прорычал он, и каждый слог давался ему мукой. Его мышцы вздрагивали, как у коня, готового сорваться с привязи. — Зверь… сильнее. Слышишь? Сильнее.

Он сделал движение, как будто хочет снова броситься в угол, разбить голову о стену, и с трудом удержался, упираясь лбом в колени. Потом поднял на меня взгляд. В нём была нечеловеческая мольба. Загнанного в ловушку своего же тела.

— Должен… пометить. Окончательно. Иначе… — он обнажил клыки в подобии гримасы, — иначе… сорвусь. Убью. Тебя. Или себя. Или… всех.

Он сделал паузу, переводя дух, и произнёс слова, которые навсегда врезались мне в память, выкованные из рыка и боли:

— Выдержи… меня. Помоги… не сойти с ума… до конца.

Это не было просьбой. Это был последний, отчаянныйприказ того кроха человеческого сознания, что ещё держалось на краю пропасти. И у меня не было выбора. Другого пути не было. Бежать? Дверь заперта. Кричать? Он сорвётся раньше. Сопротивляться? Меня просто сломают, как уже почти и сделали.

Я подняла на него взгляд. Мои глаза были сухими. Во мне не осталось ничего, кроме холодного, животного инстинкта выживания. Того самого, что заставлял меня дышать, когда не было сил, когда болело всё. Я цеплялась за жизнь с рождения. Я выдержу и это. Потому что за этой болью — пусть и другая, новая — есть шанс на жизнь. На то, что он не убьет меня сейчас.

Медленно, превозмогая боль в каждом мускуле, я кивнула. Один раз. Чётко.

Рык, вырвавшийся из его груди, был полон облегчения и новой, страшной решимости. Он подполз ко мне, уже не как яростный хищник, а как нечто, борющееся с каждым своим движением. Его пальцы, всё ещё больше похожие на когтистые лапы, дрожали, когда он коснулся моих бёдер, раздвигая их. В его глазах бушевала война: золотистая звериная мгла и вспышки человеческой мучительной ясности.