Книга Жена Альфы, страница 55 – Клара Моррис

Она отпустила меня, и её лицо снова расплылось в хитрой, одобрительной усмешке.

— Ладно, попугала тебя, будет с тебя. Но правду говорю. Перестань быть тряпкой. Начинай жить. Бороться. А то смотрю на тебя — с Альфой своим справиться не можешь, со стариком поговорить боишься, даже со мной, старой каргой, робко так разговариваешь. Не царское это дело!

Она повернулась и заковыляла к окну.

— Вы… вы уходите? — спросила я, чувствуя странную пустоту.

— А то, — бросила она через плечо. — Дела есть. Не только тебя в чувство приводить. Да и вино тут у вас, повторюсь, так себе.

Она ловко, не по-старушечьи, взобралась на подоконник.

— И помни,Лианка, — сказала она уже серьёзно, глядя на меня своими сверлящими глазами. — Самое страшное — не пророчество. Не твой Альфа. И даже не твоё хрупкое тельце. Самое страшное — это поверить в то, что ты слаба. Как только поверишь — ты уже проиграла.

И прежде чем я успела что-то ответить, она толкнула раму, выскользнула в темноту и растворилась в ней так же бесшумно, как и появилась.

Я стояла посреди комнаты, и слова её, как раскалённые угли, жгли изнутри. «Возьми своё тело в кулак». «Будущая мать». «Перестань быть тряпкой».

Она была груба, невыносима и абсолютно безумна. Но в её безумии была правда, от которой не спрячешься.

И впервые за долгое время где-то глубоко внутри, под слоями страха, обиды и покорности, что-то ёкнуло. Не надежда. Нет. Но… вызов. Глухой, неоформленный, но живой.

Что, если… она права?

Слова старухи жгли изнутри, как раскалённые угли, заставляя перебирать самые потаённые, болезненные воспоминания. Те, от которых хотелось сжаться в комок и исчезнуть.

Попытки близости с мужем в будущем. Назвать это «половыми актами» было бы слишком громко. Это были провальные, травмирующие попытки. Виктор не просто был груб — его животный напор, его неконтролируемая сила были невыносимы для моего хрупкого тела. Я не могла его выдержать. Буквально. Это заканчивалось не болью, а паникой, одышкой, ощущением, что кости вот-вот сломаются под его весом и яростью. Он, казалось, даже не замечал этого, а когда замечал — в его глазах вспыхивало лишь мимолётное раздражение и ещё большее отчуждение. О какой-то взаимности, о зачатии ребёнка не могло быть и речи. Мое тело отторгало его не на уровне души, а на уровне инстинкта самосохранения.

Его равнодушие было тотальным, ледяным и… в каком-то смысле, спасительным. Он не пытался «овладевать» мной чаще, чем того требовал долг. Не видел во мне женщины. Видел неудачную, хрупкую конструкцию, которую опасно трогать. И это было честно. Ужасно честно.

А я? В своём глубоко спрятанном, больном уголке души я любила его. И ненавидела себя за эту любовь. Как можно любить того, кто является воплощением твоего страха и несостоятельности? За что? За ту бездну одиночества в его глазах, которую я угадывала сквозь лед? За его ярость, которая была криком загнанного в угол зверя? Мне было жалко его. Жалко того, кого, как и меня, сковали цепями пророчества. Он не хотел этого брака. Не хотел такую, как я — слабую, без запаха, физически неспособную принять его и дать наследника.

Я хотела для него только одного — свободы. Чтобы он нашёл ту, что сможет его выдержать. Ответить на его силу своей силой. А для себя я хотела лишь покоя. И, если уж на то пошло, чтобы он… не презирал меня до конца. Чтобы видел во мне не просто неудачный эксперимент судьбы, а такого же пленника.