Книга Жена Альфы, страница 133 – Клара Моррис

Он просидел так, на коленях, может, минуту. Пока сын не совершил еще одно движение, уже ленивое, успокоенное, будто поняв, что угрозы нет. Или будто узнав что-то родное в этом прикосновении, в этом запахе.

Только тогда Виктор медленно, с неохотой, убрал руку. Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах еще плескались отголоски бури ощущений. Золотистые искры в серой глубине. Он видел мои слезы, которые я не смогла сдержать. Он видел мою беззащитность. И в его взгляде не было триумфа. Было что-то вроде… общего потрясения. Как если бы мы оба пережили одно и то же землетрясение.

Он поднялся с колен, движения его были чуть скованными. Он не сел обратно. Постоял, глядя на меня, потом на окно, за которым бушевала стихия.

— Буря скоро закончится, — сказал он тихо, как будто это было важно. И вышел. На этот раз не хлопнув дверью, а закрыв ее с мягким щелчком.

Я осталась одна, положив обе руки на то место, где секунду назад лежала его ладонь. Там все еще чувствовалось эхо его прикосновения, жаркое и несмываемое. Внутри было тихо. Сын заснул, убаюканный знакомой музыкой и, возможно, новым ощущением безопасности, исходившим от того мощного, осторожного присутствия.

Все изменилось. Граница, которую я выстраивала каждый день, стена из молчания и ярости, дала трещину. Нет, не трещину— в нее вписали дверь. И через эту дверь проник не только он. Проникло понимание, что эта связь — не абстракция. Она телесна. Реальна. Она в музыке, которую мы слушаем вместе. В его руке, чувствующей шевеление. В моих слезах, которые он увидел и не использовал против меня.

Это было опасно. Невыносимо опасно. Потому что ненавидеть монстра — просто. А что делать с тем, в ком монстр и отец оказались одним лицом? Что делать с этим призраком близости, прорвавшимся сквозь все барьеры?

Я сидела в темноте, под звуки утихающей бури и последние ноты концерта, и понимала, что игра в тюремщика и пленника только что усложнилась до невозможности. Теперь между нами был он. Наш сын. И его тихое, властное присутствие перекраивало все правила.

Он не ушел. Он вернулся.

Не сразу. Прошло может, полчаса. Музыка давно стихла, ветер за окном превратился в усталое завывание. Я все еще сидела в кресле, прижав ладони к тому месту, где еще жило эхо его прикосновения. Дверь открылась беззвучно. Он вошел, и в руках у него было не что-то грандиозное, а два простых шерстяных пледа. Темно-серых, тяжелых, теплых.

Он не смотрел на меня. Прошел к огромному дивану у камина и бросил один плед на него. Второй оставил в руках.

— Ирина говорит, отопление в этой части дома может сбоить при таком ветре, — произнес он, и его голос звучал непривычно глухо, будто он говорил сквозь какую-то внутреннюю преграду. — Ты не должна мерзнуть.

Это была забота? Или миссия по устранению угрозы? Угрозы переохлаждения ценного актива. Но в контексте того, что было полчаса назад, это звучало иначе.

Он стоял посреди комнаты, неуклюже, будто не зная, что делать дальше. Уйти после такого — значило бы признать, что между нами что-то случилось, и отступить. Остаться — было нарушением всех его же правил дистанции.

— Я не замерзну, — сказала я тихо, но не встала с кресла. Это было приглашение. Пассивное, но приглашение.

Он повернул голову, его взгляд скользнул по мне, по моим рукам, все еще лежащим на животе. Он видел, что я не бегу, не отгораживаюсь.