Книга Жена Альфы, страница 132 – Клара Моррис

Виктор, сидевший напротив, вдруг поднял голову от недоеденного десерта. Его взгляд упал на мою руку, сжимавшую ткань платья.

— Он боится? — спросил он. Голос был негромким, но он перерезал вой ветра.

— Он чувствует мой страх, — поправила я, не глядя нанего. — Шум, давление… это непривычно.

— Выключить музыку? — он уже тянулся к колонку.

— Нет! — вырвалось у меня резче, чем я хотела. Я встретилась с его взглядом. — Музыка… она его успокаивает. Сквозь шум. Она знакомая.

Он замер, его рука зависла в воздухе. Потом медленно опустилась. Он смотрел на мой живот, будто пытался сквозь ткань и плоть увидеть маленькое существо, пугающееся бури. И в его лице не было привычного расчета или холодности. Была концентрация. Та же, с которой он изучал сложный контракт или отслеживал угрозу на радаре.

Внезапно он встал. Прошел вокруг стола. Я замерла, не понимая его намерений, готовая отпрянуть. Но он остановился в шаге, не вторгаясь в мое личное пространство слишком агрессивно. Его взгляд перешел с моего лица на живот.

— Можно? — спросил он. Одно слово. Голос был низким, без привычной повелительной интонации. Почти… неуверенным.

Мир сузился до этого вопроса, до воя ветра за стеклом и до беспокойного толчка под ребрами. Все во мне кричало «нет». Это было вторжение. Это было слишком. Но… но он спрашивал. Впервые за все время он спрашивал разрешения. И в его глазах я увидела не одержимость, а что-то иное. Жажду удостовериться. Не контролировать, а почувствовать. Понять ту жизнь, что откликалась на Вивальди и пугалась грозы.

Я кивнула. Не словом — едва заметным движением головы. Разрешая. Предавая себя и сына.

Он медленно, с невероятной, почти неловкой осторожностью, опустился на одно колено рядом с моим креслом. Он был так близко, что я чувствовала исходящий от него тепло, запах — не парфюма, а его кожи, чистой хлопковой рубашки, дождя за окном. Он замер, глядя на округлившуюся под платьем форму, словно перед святыней или сложнейшим механизмом, которого боится повредить.

Потом поднял руку. Его пальцы, обычно такие уверенные и жесткие, дрогнули. Он задержался в сантиметре от ткани, будто преодолевая невидимый барьер. И наконец, кончики его пальцев легли на мой живот. Сначала едва касаясь, почти невесомо.

Контраст был потрясающим. Между мощью его ладони, способной сломать руль, и этой призрачной, исследующей нежностью. Он не давил. Он прислушивался.

И сын… сын отозвался. Не толчком. Сначала — тишиной, будто затаился, ощутив новое, неизвестное прикосновение. Потом — медленным, перекатывающимся движением,будто разворачиваясь навстречу. Пятка или локоть уперлись точно под его ладонь.

Виктор вздрогнул, как от удара током. Его глаза расширились. Он замер, прекратив дышать. Его пальцы инстинктивно прижались чуть сильнее, уже не исследуя, а удерживая это ощущение. На его лице, обычно таком закрытом, промелькнула целая гамма эмоций: шок, изумление, неверие, и что-то глубинное, первобытное и непреложное — признание. Это была не абстрактная «беременность». Это был его ребенок. Его плоть и кровь. Живой, отзывчивый, реальный.

— Он… — начал Виктор, и его голос сорвался, стал хриплым, непривычно уязвимым. — Он сильный.

Это была не констатация факта. Это было открытие. Почти восхищение.

Я не могла говорить. Ком стоял в горле. Я смотрела на его руку на мне, на его опущенную голову, на черные волосы, упавшие на лоб. В этот момент он не был моим тюремщиком. Он был просто мужчиной, впервые ощутившим жизнь своего сына. И в этом была страшная, разрывающая душу близость.