Книга Жена Альфы, страница 131 – Клара Моррис

— Откуда ты это знаешь? — спросил он, и голос его был приглушенным, хриплым.

— Я чувствую. Мы связаны. Иначе и быть не может.

Он обернулся. Его лицо в полумраке было искажено какой-то внутренней борьбой. Звериное начало в нем рвалось наружу, требуя, наверное, прижать руку к животу и почувствовать эту жизнь самому. Но человек, Альфа, тюремщик — запрещал. Этот конфликт был написан в каждой черте.

— Это… важно, — выдавил он наконец. — Нужно сообщить врачу. Для… развития.

Он пытался загнать это в рамки логики, в ячейку «полезные данные». Но это не удавалось. Это было больше, чем данные. Это было знание. И я ему его дала. Добровольно. Первый кусочек настоящей, не отнятой силой, информации о нашем ребенке.

— Доктору? — я фыркнула. — Он измерит давление, а не чувство прекрасного. Это знаешь только ты и я.

Слово «ты» повисло в воздухе. Слишком личное. Слишком… совместное.

Он молчал. Потом кивнул, коротко, и вышел из столовой, не закончив ужин. Впервые за все время ритуала.

Я осталась одна, и странное, горькое чувство triumфа смешалось с новой, щемящей тревогой. Я тронула его. Не как начальника. Не как охранника. Как отца. Я впустила призрак их будущей связи в эту стерильную комнату, и он не знал, что с этим делать.

На следующий вечер он пришел с маленьким портативным колонком. Без слов поставил его на буфет. Включил. Зазвучали первые, легкие, знакомые ноты «Весны» Вивальди.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на мои руки, лежащиена столе. Ждал.

И я почувствовала. Сначала легкое, ленивое движение, будто пробуждение. Потом — затишье. Полное, сосредоточенное. Малыш заслушался.

Я не смогла сдержать легкую, непроизвольную улыбку. Она была на губах всего мгновение. Но он ее увидел.

И в его собственном, обычно непроницаемом лице, что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее… отражение. Отблеск какого-то глубокого, невысказанного изумления. В его серых глазах на миг вспыхнуло то самое золото, что я видела в машине, но теперь в нем не было ярости. Было потрясение. Чистое, почти наивное потрясение перед чудом, которое он помог создать и которое теперь существовало отдельно от его воли, со своими вкусами и привычками.

Музыка играла. Он не садился. Стоял, слушая не Вивальди, а тишину между нотами, в которой жил отклик его сына. А я сидела, понимая, что только что нарушила самое главное правило. Я втянула его в нашу с сыном жизнь. Не силой. Не угрозами. А правдой. И теперь выгнать его оттуда уже не получится.

Ритуал был разрушен. На его месте начинало расти что-то другое. Что-то гораздо более опасное и необратимое.

* * *

Вивальди стал нашим молчаливым союзником. Теперь он звучал каждый вечер, когда Виктор приходил. Он не спрашивал. Просто включал. И мы оба — каждый по-своему — слушали и ждали.

Ждали того самого затишья. Той волны спокойствия, что проходила сквозь меня, когда сын замирал, увлеченный переплетением скрипок. И Виктор научился его ловить. Не по моему лицу — я старалась сохранять нейтральное выражение. Он ловил это по едва заметному изменению в моей позе, по тому, как мои плечи непроизвольно расслаблялись, как дыхание становилось чуть глубже. Он стал экспертом по мне. По малейшим признакам жизни внутри.

Однажды вечером штормовой ветер рвал ветви деревьев в парке, завывая в щелях стеклянной галереи. Музыка едва пробивалась сквозь этот шум. Я сидела, напряженная, одной рукой инстинктивно обхватив живот, будто могла защитить его от дикого гула непогоды. Малыш беспокоился, вертелся, его толчки были резкими, нервными.