Книга Грим, страница 183 – Анастасия Худякова

Роман сделал глубокий вдох. Его бросило в лихорадочный жар. Ясные голубые глаза подернулись мокрой пеленой. Ульф не шевелился, и Роману вдруг захотелось, чтобы он обрушил на него весь гнев, на который был способен, даже если это означало бы весь гнев потустороннего мира. Он дышал часто, приоткрыв рот, и его грудь и плечи двигались в такт дыханию. Море смотрело на него с холодным спокойствием. Вся буря была внутри.

– Я мог бы сделать так много! Мне казалось, так и было, но я не сделал ничего. Я мог бы стать великим, но вместо того, чтобы прожить свою жизнь в величии, отдал ее тем, кому она была не нужна, тем, кто и так получил бы по заслугам, потому что правосудие, или Справедливость – эта стерва с ярко-зелеными глазами, – видит все! Она наблюдала за мной, а потом подослала тебя!

Ульф молчал, но теперь смотрел не на море, а на Романа, которого все больше поглощало отчаяние. Мог ли Ульф ненавидеть себя за то, кем он был? Нет, потому что тогда это означало бы ложь, а он никогда не лгал. Но ему хотелось ненавидеть, и тогда это, возможно, хоть сколько-нибудь облегчило боль.

– Исправь это, прошу тебя! – воскликнул Роман, оттягивая ворот своего джемпера так сильно, что вся грудь оказалась подставлена холодному ветру. В глазах стояли слезы, нос и губы покраснели. Он как будто просил, чтобы его лишили сердца прямо сейчас.

– Исправить что?

– Меня!

Роман отпустил ткань и слегка отвел назад руки, оставляя грудь незащищенной. Он весь был на виду. Ему больше нечего было прятать и скрывать. У него ничего и не было. Одно только сердце, которое билось сильно и горячо.

Глядя на непролившиеся слезы, Ульф стиснул челюсть. Он приблизился, дотронулся до растянутого ворота там, где его только что стискивали пальцы Романа. А потом вдруг так же сильно оттянул вниз. Тонкая синяя шерсть хрустнула по швам. Удерживая ткань, пальцы едва касались беззащитной кожи. Ульф как будто увидел бурю, бушевавшую в этой широкой неприкрытой груди, сильной и бесстрашной на вид, но истерзанной ветрами и волнами. Роман задышал еще громче. Он был почти уверен, что лишится последнего прямо сейчас, и представлял, как рука Ульфа грубо, цинично вырывает его трепещущее, измученное сердце, сдавливает его и обращает в пепел.

Ульф не шевелился. Пальцы его были сжаты так же уверенно, как сжимали штурвал. Роман больше не бежал. Он сам подставил грудь под роковой удар. Он честно принял поражение. Ульф наклонился и поцеловал его сердце.

Он осторожно разжал пальцы и отошел. Поднял якорь, закрепил веревки и прошагал к кокпиту.

– Теперь домой, – проговорил Ульф, разворачивая яхту. – Бури здесь опасные. Нужно плыть, пока не настигла.

* * *

Роман долго стоял в проходе церкви и не знал, что следует делать. Огромный золоченый алтарь и статуи у стен вселяли ужас и… Он хотел, чтобы, как и другим людям, они подарили ему надежду. Но его надежда осталась на дне фьорда.

Золоченая кафедра впереди была украшена изображениями женских фигур, олицетворяющими человеческие добродетели. Кроме этих глаз, сверху на него неотрывно взирали двенадцать пар других, принадлежавших апостолам. Все они молчали. Роман задрожал.

– Дорогой… – Голос сбился. Он попробовал снова. – Дорогой Бог…

Снова не вышло, на этот раз из-за того, что горло вдруг оказалось плотно закупорено, совсем как бутылка с таинственным посланием, брошенная однажды в море. Тот, кто доверил ее воде, плотно запечатал горлышко, чтобы помещенная внутрь тайна сохранилась в целости, и, может быть, однажды, если ее не уничтожат ни штормы, ни острые шипы рифа, ни кровожадные рыбы, обитающие на самом дне и не знающие пощады, ни ракушки и водоросли корнями своими и соками не разрушат пробку, ни волна не погребет ее под слоем вечного вязкого ила, кто-то сломает сургуч, сорвет почерневшую пробку и прочтет то, что было вверено океану давным-давно, в тишине волн. Это послание было написано человеческой рукой и адресовано Богу, потому что рука вверяла послание самой вечности. Писавший смог произнести его, лишь не размыкая губ, и доверить тому, что немо, – бумаге и воде, в робкой надежде на то, что однажды случай, судьба или предназначение подстегнет его храбрость необходимостью, и тогда письмо попадет в нужные руки и, может быть, спасет его самого.