Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 39 – Ната Лакомка

Я подумать не могла, что в пятнадцатом итальянском веке адвокатами могут быть женщины.

Только вот – реальное подтверждение, что и женщина в эпоху всеобщей серости может сделать карьеру. И юбку для этого задирать совсем не нужно. Наверное. В этом я что-то засомневалась, глядя, как красавица выбирается из кареты и брезгливо оглядывается, крутя точёным носиком. На старинных портретах у всех аристократов такие носы – ровные, будто их по линейке делали.

– Здесь все родственники? – поинтересовалась адвокат и обращалась она именно ко мне.

– Вроде да… – промямлила я и вопросительно посмотрела на Ветрувию.

– Все! – пискнула она.

– Тогда не будем тянуть, – произнесла красотка, играя своим баритоном, как оперная певица.

Хотя, у певиц, наверное, должно быть контральто… Кажется…

Адвокат достала из рукава конверт,запечатанный красной печатью, показала нам всем эту печать, а потом сломала её и развернула конверт так, что он превратился в письмо. Такой фокус я уже видела, поэтому даже не удивилась.

– Воля покойного Джианне Фиоре, – начала красотка ровным, хорошо поставленным голосом, – заключается в том, что после смерти всё его имущество, а именно – дом, садовый участок, садовые постройки и банковские вложения в банк Медичи переходят во владение его любимой жены Аполлинарии Фиоре. Подписано при свидетелях двенадцатого апреля этого года.

Она свернула письмо и убрала его обратно в рукав.

Мне представлялось, что чтение завещания должно проходить в более торжественной обстановке и как-то подольше, что ли. Но, судя по всему, Марина своё дело сделала, потому что больше она ничего нам говорить не собиралась и велела кучеру развернуть карету.

– Подождите!! – опомнилась синьора Ческа, вскрикнув так пронзительно, что перепугала ворон на соседнем апельсиновом дереве. – Как это – всё ей? Всё – ей? Одной?!

– Джианне Фиоре выразил свою последнюю волю весьма ясно, – ответила красотка с лёгким раздражением. – Кроме жены в его завещании никто больше упомянут не был.

– А я?! – возмутилась Ческа. – Я его мать!

– Примите мои соболезнования, – отрезала Марина и снова кивнула мне: – Можно вас на пару слов, синьора Фиоре? Есть кое-что, что вам следует знать…

Я послушно шагнула к ней, но тут опять возопила синьора Ческа:

– Почему это всё ей?! – и выпалила, жадно потирая ладони: – А сколько денег на счету?

– Десять флоринов, – сказала адвокат, уже не скрывая раздражения. – Если не согласны с завещанием, можете оспорить его. Но предупреждаю сразу – дело это бессмысленное. Только потеряете деньги и время. Синьора Фиоре, можно вас…

– Десять флоринов?! – от крика Чески теперь взвились вороны и с соседних деревьев. – Как – десять?! Почему – десять? А где остальные?

– Успокойтесь, матушка, – оборвала я её вопли. – И десять флоринов – деньги. Они нам будут очень кстати. Когда можно их получить? – спросила я у адвоката, как можно вежливее.

– Вы их не получите, – объявила Марина Марини. – Десять флоринов я забираю себе в качестве оплаты моих услуг за этот месяц. Собственно, это и хочется обсудить. Если вы намерены продолжить договор о предоставленииуслуг, который мы заключили с покойным, то я жду от вас десять флоринов в следующем месяце. Если вы готовы платить, то я вступаю в дело об истребовании долга, которое возбудили по жалобе синьора Занхи. Он предъявил расписку от покойного Джианне Фиоре на сумму десять тысяч флоринов.