Книга Маленькая хозяйка большой фабрики, страница 81 – Ника Смелая

Чуприков бросил на меня колкий недовольный взгляд, а затем смягчился. Постанывая, улёгся в постель. Под его пристальным взглядом я насколько могла аккуратно укрыла его одеялом. Резкое покалывание в спине, и я упёрлась рукой в перину, едва не завалившись на мужчину.

– Ой, прости, чуть под себя не подмяла, – сказала, отстраняясь.

Присела на стул возле постели и перевела дух. Слабость моя никуда не делать, а в спине кололо так, будто меня шампуром ковыряют.

– Хорошо, что никто не слышит. Ваши высказывания ставят меня в неудобное положение.

– Скорее кладут, – улыбнулась я, заметив, что уголки губ Петра дрогнули. – И в очень даже удобное. Вон сколько подушек! Может, хоть они смягчат твой колючий нрав.

Совершенно искренне засмеялась, глядя, как вытянулось от удивления лицо фабриканта.

– Так я прощён? – спросил он, когда я немного успокоилась и перестала морщиться от боли в спине.

– Почти. У меня ещё одна просьба. И я отстану. Обещаю, – подняла с пола упавшую шаль и немного неуклюже в неё закуталась.

– Говори. Только без комплиментов. Боюсь, с меня на сегодня их довольно. Смех, конечно, продлевает жизнь, но если ты скажешь что-то забавное, больно будет, а смешно… разве что тебе, глядя на мои попытки сдержаться и сохранить невозмутимость.

Я ушам своим не поверила. Подумала даже, что Чуприкова подменили, настолько искренне и открыто он со мной общался. Непривычно.

– Ладно. Была не была. Можешь, – я закусилагубу, не решаясь попросить, – почитать мне стихи?

Никогда бы не подумала, что мне понравится слушать Верлена в оригинале. Нет. Зацепило именно то, как прочёл те строки Пётр. Его голос, интонации. Уже тогда я поняла, что он не просто зазубрил текст наизусть, мужчина испытывал особенный пиетет к поэзии, а книги в его библиотеке это только подтвердили.

– Хочешь чего-то особенного?

Чуприков не отказал, не возмутился. Задумался, выбирая, что именно мне прочесть. Вот так просто. Взял и согласился.

– У тебя такой голос, что я готова хоть про Фому и Ерёму слушать. Мне всё равно что, – брякнула, совершенно не задумываясь, так как всё ещё не верила, что он и впрямь не против.

Испугалась, что снова сморозила глупость, ведь на несколько секунд в комнате вновь повисла тишина, а Чуприков отвернулся и закрыл глаза.

– Ты невыносима. Просил же без этого, – наконец сказал Пётр, переставая хмуриться.

А затем я услышала строки на французском, которые, конечно же, поняла и узнала.

– Красив язык любой земли.

Венгерок, немок – слышал сам.

Неаполь жительниц своих

Узнает всех по голосам.

Болтуньи есть и там, и сям.

Речист не только Старый Свет.

Объездить можно много стран —

Острот, острей парижских, нет!*

– Господи Боже, это же Вийон, – прошептала. – Намёк на то, что я слишком болтлива, понят. А можно ещё?

И он прочёл. Не одно и не два. Укуталась в шаль, чтобы было удобнее. Меня настолько заворожил приятный голос и грамотные интонации, что я не заметила, как уснула.

– Любовь Егоровна, – услышала голос Глаши где-то над ухом. – Идёмте. Вам бы тоже поспать. В постели, а не на стуле. Я тут с вами уже два часа носом клюю. Доктор заходил, сказал, что не ожидал такого эффекта. Жар как рукой сняло. Просил вас позже поделиться, как вам удалось успокоить больного.

Протёрла глаза и заметила, что на дворе уже стемнело. Пётр уснул, болезненный румянец исчез. Права была Глаша: мужчина мирно спал, и я могла возвращаться в свою комнату. Это я и сделала. Едва легла, как меня снова сморило. Ни снов, ни тревог – ничего не было в моём сне. Только лёгкость и спокойствие.