Книга Маленькая хозяйка большой фабрики, страница 124 – Ника Смелая

Не смел предположить, что Люба бросится в мои объятья,но всё же тешил себя надеждой на то, что она сможет довериться мне и принять тот факт, что стала моей женой. А вместе с ним и меня самого.

Для нас подготовили большую спальню в дальней части дома, по соседству с комнатой, в которой всё это время гостьей жила моя избранница. Каким же было моё разочарование, когда девушка юркнула в свою опочивальню, громко хлопнув дверью, давая понять, что никакой брачной ночи не предвидится.

– Не заходи, пожалуйста, – выкрикнула она с той стороны, лишая меня всякой надежды.

– Хорошо, Люба. Как скажешь, – чувствуя, как у меня земля уходит из-под ног, согласился я.

«Моя. Она всё равно уже моя. Рано или поздно я завладею не только её душой, но и телом. Нужно только набраться терпения, Чуприков. Терпения,» – уговаривал сам себя, уперевшись лбом в дверь её спальни, как вдруг…

– Ай! – раздался тонкий Любин голосок, больше похожий на писк, и я, едва не вышибая дверь, ввалился внутрь.

– Что? Ушиблась? Чем помочь? – завалил её вопросами и замер, глядя на полураздетую девушку, которая застыла, испуганно уставившись на меня и держа указательный пальчик во рту.

– Я. Мне. Не нужно ничего. Швея просто иголку забыла вынуть из платья, когда прострачивала, вот я и укололась, пытаясь его снять, – затараторила Люба, перешагивая через оставшийся на полу белоснежный ворох из юбок, фаты и Бог знает чего ещё и демонстрируя мне свои худенькие пальчики, на одном из которых виднелась крохотная капелька крови.

Её близость, аромат, искренний и чистый взгляд сразили наповал. Единственным, что пришло мне тогда на ум были строки любимого ею поэта:

Когда целует пальцы нежных рук рояль,

И ласков вечер в перламутровом хитоне,

Летит мелодия на крыльях эльфов вдаль,

Полупрозрачна, вдохновенна, невесома.

В воспоминаниях рождая чувств печаль,

Благоуханную пьянящую истому.

Ах, колыбель, души волненье утоли.

Зачем баюкаешь мелодией всевластной?

Что хочешь от меня? Повелевай, моли…

Всё в этой песне обольстительной, неясной —

То умолкающей в таинственной дали,

То отворяющей окно в сады соблазна.*

Последнее еле выговорил, так как голос осип, язык не слушался, ведь Люба стояла передо мной в одном только «подарке», который я так тщательно для неё выбирал, представляя, как медленно избавлю её от подвенечногонаряда, оставив практически в неглиже. Искушение как оно есть. Ничем не прикрытое, неимоверно желанное и всё ещё запретное.

– Как красиво, – томно прошептала она.

– Не передать насколько, – нервно сглатывая, признался я, имея в виду далеко не стихи. – Но ты бы прикрылась. Я, конечно, джентльмен, но у всякой выдержки есть свой предел, Люба, – предупредил девушку, так как и сам уже не верил, что моя не рассыпалась в пух и прах, стоило мне увидеть супругу практически нагишом.

Как тогда, в швейной мастерской, когда случайно зашёл в примерочную и забыл, кто я и зачем вообще туда явился. С тех самых пор её испуганный взгляд и соблазнительный образ в корсаже с бантиками не давали мне покоя ни во сне, ни наяву.

– Извини, я просто хотела снять всё лишнее, чтобы тебе не пришлось раздевать меня полночи. Тут столько завязок и крючков, что, может, и до утра бы не управились, – выдала вдруг эта невероятная женщина, огорошивая меня донельзя.