Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 40 – Татьяна Сотскова

— Говорил, что он тебе как брат, а семью не предает. Ну что, Джеймс? Где твой брат сейчас? А мы? Вот тебе и семья! Где мы теперь, а? В заднице, вот где!

Боль от предательства Дариса, которую я пытался загнать глубоко внутрь, запить, забыть в бесконечных делах, снова вырвалась на поверхность. Она горела в груди, острая и живая, смешиваясь с беспомощным гневом. Я снова видел, как он уходит, не оборачиваясь. Слышал этот щелчок замка.

— Что прикажешь нам делать, Джеймс?' — его вопрос прозвучал не как просьба о руководстве, а как обвинение. Словно это я во всем виноват. Словно это я своей слепой верой заставил брата поднять на нас оружие. Словно это я должен был предвидеть, что родная кровь окажется ядовитой.

Я видел, как его слова находят отклик в глазах других. Взгляды, полные отчаяния, теперь искали виноватого. Им нужна была цель для ярости, а Дарис был далеко, за бронированными стеклами Верхнего города. Он был недосягаем. Оставался я. Тот, кто доверял. Тот, кто недоглядел.

Хаос нарастал. Ропот превращался в гул, в перекличку обиженных и напуганных. Кто-то грубо чертыхнулся, кто-то с силой швырнул о стену пустую кружку. Бунт, пахнущий потом и страхом, был уже не за горами. Он витал в дымном воздухе, готовый вспыхнуть от одной искры. А Вектор смотрел на меня с тем же старым, горьким торжеством.

Я резко встал, и ножная рана — старая, знакомая, — тут же отозвалась тупой, ноющей болью. Чёрт бы побрал тот день и того падальщика, что её мне подарил.

Я не стал скрывать гримасы, да и бесполезно. Все знали про мою хромую ногу. Опираясь на трость, я сделал шаг к столу и с силой ударил по столешнице костяшками пальцев.

Грохот — глухой, тяжёлый — заставил всех вздрогнуть и разом замолчать. Даже Вектор, старый ворчун, прекратил своё нытьё. Всё замерли, как вкопанные, и все взоры, полные злости, страха и растерянности, уставились на меня. В комнате наступила та самая оглушительная тишина, что бывает перед бурей.

— Для начала — успокоиться', — мои слова прозвучали негромко, но с такой сталью в голосе, что даже Гаррет, этот горячий голова, невольно отступил на шаг. — Прекратите эту базарную толкотню. Вы мне уши прожужжали.

Я выдержал паузу.

— Мы не будем никуда уходить. — Я медленно обвел взглядом каждого, давая словам улечься. — Никаких подвалов. Никаких тоннелей. Мы будем хорошими, примерными мальчиками и девочками. Мы добровольно отдадим всё оружие, что попросят. И будем вести себя тише воды, ниже травы. Понятно?

На их лицах читалось шоковое непонимание. Рты приоткрылись, кто-то беспомощно моргал. Сдать оружие? Для них это было равносильно тому, что добровольно сдать свои жизни, свои клыки и когти. Это же — капитуляция! Полная и безоговорочная.

— Но наступит день, — я позволилсебе кривую, безрадостную улыбку, скорее похожую на оскал, — когда мы заставим их ответить. За каждый ствол, за каждую насмешку, за каждый наш униженный взгляд. Они у нас ещё попляшут. И пожалеют, что вообще родились в своих золочёных чертогах.

Я сделал паузу, давая обещанию-угрозе повиснуть в воздухе.

— А теперь — по домам. И чтобы ни одной лишней искры. Ведите себя как тени.

Бунт был подавлен. Не их доверием или внезапной верой в мой план — нет. Старым, добрым авторитетом и тем страхом, который я всё ещё внушал. Они разошлись, ворча под нос, как побитые псы, но покорные. Ноги сами понесли их прочь от моего кабинета.