Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 28 – Татьяна Сотскова

— Итак, начнём с главного. Зачем вы прислали того тварюгу? Демон, уровень угрозы «Альфа». Весьма… пафосно для похищения студентки.

Ален попытался сглотнуть, но горло было сухим.

— Я выбирал по типу магии, — голос Алена дрожал, выдавая его попытки казаться спокойным. Он сглотнул, но комок в горле не исчез. — Нужна была особая… резонансная частота. Для стабильности камня. Без неё всё рассыпается в пыль.

Он говорил, словно читал лекцию в академии, упираясь взглядом в серую бетонную стену за спинами следователей. Так было легче. Можно было представить, что он просто объясняет теорию начинающим студентам, а не рассказывает, как превращал живых, мыслящих людей в вечные батарейки.

Слова «боль», «страх», «смерть» он тщательно избегал, заменяя их сухими терминами: «эмоциональная энтропия», «стабилизация матрицы», «выход энергии».

Коренастый следователь фыркнул, прерывая его научный бред.

— Резонансная частота, — повторил он, растягивая слова с притворным восхищением. — Звучит красиво. А на деле-то что? Подобрал магов, которые «звучат» правильно, и запихал их в каменные тюрьмы. Гениально и просто.

Ален сжал кулаки под столом, чувствуя, как его отстранённость тает, как бумага в огне.

— Но первую… — егоголос внезапно сломался, и он вынужден был прочистить горло. — Первую девчонку мне велели взять обязательно. Это было особым условием. Не я выбирал. Кларити Доусон.

Имя прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Двое мужчин в мундирах переглянулись. Мелькнула та самая искра, которую Ален видел у охотников, учуявших дичь.

— Заказчики, — старший следователь произнёс это слово мягко, но в его интонации была сталь. — Опиши их. Не «не помню». Не «в масках». Детали, Кроули. Сейчас.

Ален беспомощно пожал плечами, и жалкий, скрипучий звук стула снова заполнил паузу. Он чувствовал себя ребёнком, которого поймали на вранье.

— Я… клянусь, я не видел их чётко. Всё произошло в полумраке, в старом складе на набережной. Пахло рыбой и ржавчиной. Девушка… высокая, в плаще с капюшоном. Но я слышал её голос. Низкий, спокойный. А мужчины… один хромал. Слышал, как он волочит ногу по бетону. Скребущий звук… А другой… лысый, кажется. Или просто очень коротко стриженный. При свете фонаря голова плохо была видна. И… и всё.

Он выдохнул, опустошённый. Он выложил всё, что хранила его память — эти жалкие, оборванные клочки впечатлений. Теперь его судьба, его жалкая шкура была в их руках.

Он сидел и ждал, затаив дыхание, наблюдая, как следователи безмолвно переговариваются взглядами, взвешивая, стоит ли эта мелочь его жизни.

Ален пытался уловить в их каменных лицах хоть какой-то намёк на свою судьбу, и вдруг — они оба замерли. Словно щенки, учуявшие дичь. Не сговариваясь, головы повернулись в сторону, взгляды стали пустыми и остекленевшими, будто они слушали далёкую, никому не слышную музыку.

Воздух в душной бетонной коробке вдруг стал густым, тяжёлым. Ален почувствовал лёгкое покалывание на коже, как перед грозой. Лампочка над его головой, та самая, что всё это время нещадно слепила ему глаза, — коротко и нервно мигнула.

— Опять, — первый следователь прошипел это слово почти беззвучно, его глаза, полные внезапной тревоги, встретились с глазами напарника. — Чувствуешь? Временная линия… дёргается. Как плохая связь.