Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 24 – Татьяна Сотскова

И ведь что смешно и до слез нелепо… В этой тотальной, оголтелой бедности есть какая-то дикая, извращенная свобода.

Здесь нет никого, кто ждет от меня великих свершений во имя древнего и славного рода Доусон. Нет этих давящих портретов предков на стенах, нет расписания уроков по этикету и магической дипломатии. Здесь есть только я. Та, что выжила. Та, что умеет чинить сломанные механизмы и готова делать это за миску горячей похлебки и право не быть вышвырнутой на улицу.

Глубоко вдыхаю спертый воздух, пытаясь унять мелкую дрожь в непослушных пальцах. Ладно. Первый, самый страшный шаг сделан. Есть крыша над головой, пусть и дырявая. Есть работа для рук, пусть и грязная. Что делать дальше — пока не знаю. Мыслей нет, только усталость, тяжелая, как свинец. Но уже не так страшно, как там, в подворотне. Еще нет.

От нечего делать, а скорее от старой, въевшейся в кости привычки — везде искатьхоть что-то полезное, хоть кроху, что может пригодиться, — я решила осмотреть тумбочку. Она стояла в углу, вся в слоях пыли, и выглядела так, будто ее последний раз открывали лет пятьдесят назад.

Открываю дверцу с трудом, она скрипит и почти отваливается, и на меня пахнуло чем-то густым и затхлым, настоящей смесью старой, сырой бумаги, пыли и ленивой, старческой плесени.

Внутри, как и ожидалось, был настоящий хлам. Скомканная, истлевшая тряпка, пара ржавых гвоздей. Но под этим всем лежала стопка пожелтевших, истрёпанных по краям листов. Я аккуратно, чтобы не порвать, вытащила их.

Это была газета. Вернее, ее обрывки. Бумага была настолько хрупкой и сухой, что хрустела под пальцами, словно осенние листья, готовые вот-вот рассыпаться в труху.

Шрифт был грубым, простым, оттиск кривым — видно, печатали на допотопном станке. Чернила в некоторых местах расплылись от сырости, превратив слова в темные кляксы.

Я просто начала читать, чтобы занять голову чем-то, кроме мыслей о своем жалком положении, о голоде и о том, что будет завтра. Первая попавшаяся статья:

«Делегация Совета Лилилграда встретится с представителями Гильдии торговцев».

Ну, политика. Вечная возня за власть и деньги. Скукота смертная. Ничего не меняется.

Мой взгляд лениво скользнул вниз, к углу страницы, где обычно ставят дату. И тут дыхание перехватило, будто меня со всей дури ударили под дых. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью.

Я лихорадочно перевернула страницу, почти рвя хрупкую бумагу, ищу другие даты, подтверждения, хоть что-то, что опровергнет эту чудовищную нестыковку.

Но везде, в каждом номере, на каждой полосе, было одно и то же. Пятисотый год… семисотый… пятисотый седьмой…

Это не могло быть правдой. Этого просто не могло быть. Согласно этим пожелтевшим страницам, я провалилась не просто в другую реальность. Я провалилась в прошлое. Или будущее? Я даже не могла понять, в какую сторону двигалось время. От этого в голове всё перевернулось, и комната поплыла перед глазами.

Сначала я просто не поверила. Это какая-то дурацкая шутка, розыгрыш. Может, Ринат подбросил эту ветошь, чтобы подшутить над новенькой, над «голубкой», которая ничего не знает о здешних порядках.

Но нет… Приглядевшись, я поняла — бумага-то настоящая, старая, пожелтевшаяне для вида, а от времени. Края истлели, а чернила выцвели по-настоящему, стали бурыми, как запекшаяся кровь.