Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 21 – Татьяна Сотскова

Я откладываю сигарету,так и не докурив, и с силой затушив её о шершавую подошву своего ботинка. Делаю последний, большой глоток из стакана. Эта жгучая, отвратительная жидкость кажется теперь еще противнее, обжигает не только горло, но и всю внутренность. Как будто я глотаю саму суть этой ситуации — всю эту горечь, предательство и ложь. И меня от неё мутит, по-настоящему, физически тошнит.

Рука сама потянулась к поясу, будто жившая своей собственной жизнью. Пальцы нащупали холодную, привычную, почти родную рукоять самострела. Тяжесть оружия в ладони была успокаивающей, единственной твердой вещью в этом рушащемся мире.

Я не стал целиться. Не направил ствол на него. Просто положил самострел на стол между нами, с глухим стуком. Как неоспоримый факт. Как последний, решающий аргумент в нашем немом, но таком яростном споре.

— Ты собираешься меня убить, Джеймс? — его голос был на удивление ровным, почти плоским.

Но я-то знал его вдоль и поперёк. Мы вместе прошли огонь и воду. Я слышал, как он напрягся, эту едва уловимую хрипотцу в глубине тона, которую не заметил бы никто другой.

Я посмотрел на оружие, лежащее на столе, как разграничительная черта, потом перевел взгляд на него. На того, кто был моим братом. В горле стоял ком.

— Пока не знаю, — выдохнул я честно, без утайки. Измена, как медленный яд, уже текла в крови, отравляя всё, к чему прикасалась, но она еще не добралась до самого сердца. До той последней черты, за которой нет пути назад.

— Зачем, Дарис? — это был не крик. Слишком много сил ушло только на то, чтобы просто сидеть и не свалиться. Это был стон. Выдох отчаяния. Вопрос, на который я, пожалуй, боялся услышать ответ больше, чем увидеть направленный на себя ствол.

Он отвел взгляд, уставившись в темный угол комнаты, и в его глазах, которые я ловил, я не увидел ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только тупую, слепую, упрямую решимость. Как у быка, который несется к обрыву.

— Так надо.

— Надо? — я прошипел, и мой голос на миг сорвался, выдав всю копившуюся боль. — Им? Им там, наверху, надо, чтобы мы, внизу, перегрызли друг другу глотки? Чтобы брат пошел на брата? Это и есть их великое «надо»?

— У меня наверху скоро появится… аргумент, — говорит он, и его взгляд куда-то уходит внутрь, становится каким-то… отрешенным, даже мягким. Не таким, какимя его знал все эти годы. — Маленький. Но самый весомый на свете. Мой ребенок.

В воздухе будто раздается щелчок. Негромкий, но окончательный. Как будто последняя шестеренка в каком-то чудовищном механизме встала на свое место. Всё вдруг обретает чудовищную, но кристально ясную логику. Все его странные поступки, вся эта секретность, это предательство — всё это было не ради богатства или власти. Это было ради них.

И я вспоминаю.

Ту ночь. Мы, два тощих, голодных пацана, сидим у догорающих обломков сбитого дирижабля, деля краюху черствого хлеба. И даём дурацкую, детскую клятву, скрепленную сажей и слезами. Клянёмся, что никогда, слышишь, никогда не станем как она. Как наша мамаша, которая свалила с первым встречным верхним, бросив нас на произвол судьбы, как ненужный хлам.

«Не бросим своих. Не предадим. Никогда».

Эти слова тогда казались нам священными.

Ирония… Она такая едкая и горькая, что аж передёргивает всего. Он сейчас предаёт меня. Предаёт всех нас, нашу общую цель, нашу кровь. Ради того, чтобы не предать своего ещё не рожденного ребёнка. Чтобы дать ему шанс. То, чего нас с ним когда-то лишили. Тот самый шанс, за который мы всегда готовы были перегрызть глотку.