Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 20 – Татьяна Сотскова

СОВЕТ.

Это слово горит у меня внутри, как раскаленный уголь, сильнее, чем вся эта дрянь в моем стакане. Там, где сидят те, кто в своих накрахмаленных воротничках, кто смотрит на нас, как на назойливых тараканов, которых нельзя вывести, но можно травить.

Я с силой залпом допил оставшуюся жидкость. Горечь обжигает горло, и она до боли, до тошноты похожа на ту, что уже который час сидит у меня глубоко в душе, холодным и твердым комком.

Рядом прислонена к креслу моя старая, потёртая трость. Она не просто опора для больной ноги — она напоминание. Напоминание о всех тех битвах, стычках и потасовках, что мы прошли с ним плечом к плечу, спиной к спине. Он всегда был у меня за спиной. На него я мог положиться больше, чем на собственные две руки. А теперь… теперь, похоже, эта самая спина ему мешала. И он готов был воткнуть в нее нож.

Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Сердце ёкнуло и замерло. Вошёл. Наконец-то.

Он влетает внутрь, не замечая меня в темноте. И… напевает. Какой-то идиотский, легкомысленный мотивчик. У него на губах улыбка, черт побери. Он только чтовернулся из логова тех, кто нас ненавидит, и у него хватает духу напевать.

Сразу идёт к шкафу, хватает большую походную сумку. Движения быстрые, чёткие. Видно, что он не впервые это продумывает. Не спонтанный побег, а продуманное дезертирство.

Я сижу и молча смотрю, как он начинает сгребать в эту чёртову сумку нашу общую жизнь. Самострелы. Пальто. Дымовушки. Ножи. Достаёт свою дурацкую тёплую шапку, которую я ему ещё три зимы назад подарил, и запихивает её куда-то на дно.

Каждая вещь, которую он бросает внутрь, — это как плевок в наше прошлое. В наши клятвы. Он не просто уходит по делам. Он сбегает. Окончательно.

И внутри меня начинает закипать та самая, знакомая до боли, тихая и холодная ярость. Та самая, после которой обычно начинается настоящий хаос.

Он оборачивается ко мне, и я вижу, как на его лице всё еще застыла эта дурацкая, беззаботная ухмылка — та самая, что всегда всех доставала. И замирает.

Буквально на глазах, как маска из грязи под проливным дождем, улыбка сползает с его лица, оставляя после себя лишь напряженные мышцы и пустоту в глазах.

И мы просто смотрим друг на друга. Секунда, другая. В тишине комнаты кажется, что проходит целый час. Говорить ничего не нужно. Все и так ясно, как грязное стекло после ливня. Он знает, что я знаю. Я вижу в его взгляде, что он это понимает. Все карты раскрыты, и рука твоего брата оказалась крапленой.

Медленно, не спеша, я достаю из смятой пачки последнюю сигарету. Сухие табачные крошки сыплются на колени. Щёлкаю зажигалкой. Пламя на мгновение выхватывает из мрака, наверное, мое перекошенное гримасой лицо, тени под глазами и напряженную линию губ.

Он, не отрывая от меня тяжелого, испытующего взгляда, делает то же самое. Достает свою, закуривает. Его руки не дрожат. Это злит меня больше всего.

Два облака едкого дыма поднимаются в спертом воздухе и медленно, нехотя смешиваются между нами, образуя призрачную, серую пелену. Прямо как дымовая завеса перед решающей атакой. Только атаковать уже не на кого. Война, которую я даже не знал, что веду, уже проиграна. Еще до первого выстрела.

Мы молчим. Тишина в комнате давит на уши, гудит в них, как перегруженный генератор, готовый взорваться. Этот гул оглушает громче всех этих вечно скрежещущих и шипящих машин за стенами.