Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 100 – Татьяна Сотскова

Сначала — неуверенно, почти робко, вопросительно. Казалось, два одиноких и сильно раненных мира осторожно соприкоснулись, проверяя, не причинят ли они друг другу еще больше боли. Это длилось всего одно короткое мгновение, один вздох.

А потом…

Потом в этот поцелуй ворвалось абсолютно все. Вся накопленная за годы боль изгнания, которую мы оба носили в себе. Все гнетущее одиночество, тащившееся за нами по пятам, как каторжные цепи. Вся ярость на миры, что так жестоко отвергли нас. И вместе с этим — вся хрупкая, безумная, почти немыслимая надежда на то, что, возможно, на самом дне ада два потерянных изгоя все-таки смогут выковать для себя новый, свой собственный мир.

Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй-битва, поцелуй-спасение, поцелуй-обет. И в нем было куда больше правды, чем во всех словах, что мы до этого сказали друг другу.

Это был не нежный, робкий поцелуй из романтических баллад. Это был шторм, обрушившийся на нас обоих.Землетрясение, что сметало в прах все стены, все защиты, все условности, которые мы так тщательно выстраивали вокруг своих сердец. Мир перевернулся, и единственной точкой опоры стал он.

Его руки обвили меня, сильные и требовательные, прижимая так сильно, что рёбрам было больно, и в то же время так нужно, что каждый мускул в моём теле кричал от облегчения.

Не было больше дистанции, не было нерешительности. Мои пальцы впились в его плечи, в грубую ткань рубашки, цепляясь за него, как утопающий за соломинку, с одним немым посланием: не отпускай. Никогда.

Мы не говорили больше ни слова. Какие могли быть слова? Все они оказались бы бледными, беспомощными звуками перед лицом того, что происходило между нами. Всё было сказано в этом прикосновении, в этом взаимном, жаждущем притяжении, в тишине, что кричала громче любого признания.

Одежда оказалась лишней, какой-то чужеродной преградой, которую мы торопливо сбросили на пол каюты.

В тесном пространстве нашей комнаты на дирижабле, в этой странной, но невероятно приятной атмосфере полного доверия, мы наконец-то забыли обо всем. Обо всех угрозах, о прошлом, о тех мирах, что остались где-то далеко внизу.

Наше общее, яростное безумие, что сначала связало нас как союзников, теперь переплавилось во что-то совсем иное. Что-то теплое, личное и бесконечно хрупкое.

Оно превратилось в тихий, срывающийся шепот моего имени, который он произносил, губами касаясь моего уха, будто это было самое главное заклинание в его жизни. В дрожь, что пробегала по коже от каждого нежного, почти робкого прикосновения его шершавых пальцев — прикосновения, которое словно спрашивало: «Можно? Я не сделаю тебе больно?».

Оно стало нашими голосами, сплетающимися в темноте. В срывающиеся, хриплые стоны, которые было не сдержать. Они рвались наружу — глухие, низкие у него и тихие, прерывистые у меня.

И в них не было ни стыда, ни игры. Это были самые честные звуки, которые я когда-либо слышала от другого человека. Они говорили обо всем — о боли, о страхе, о безумном облегчении и о той дикой, всепоглощающей радости, что мы нашли друг друга.

Каждый стон, каждый вздох был посвящен не ему или мне в отдельности, а нам обоим. Этому новому, невероятному целому, что мы внезапно создали из двух одиноких половинок.

И когда в финале, ужена излете, я вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как напрягаются каждые мускулы его тела, а его собственное дыхание стало горячим и прерывистым у моей шеи, я поняла — это не конец. Это только начало. Начало чего-то настоящего.