Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 98 – Татьяна Сотскова

— Мы строили всё это вместе, — голос Джеймса был низким, подёрнутым дымкой давней, незаживающей боли, которая, казалось, пропитала его до костей. — Каждый тайный ход, каждый закон в нашем подпольном кодексе, каждую уловку, чтобы выжить и стать сильнее. Мы мечтали не просто вырваться. Мы мечтали поднять весь этот проклятый город из грязи. Вместе'.

И он начал рассказывать. Не о Дарисе-советнике, предателе, а о Дарисе-брате. О мальчишке с таким же голодным блеском в глазах, который делил с ним последнюю заплесневелую краюху хлеба, прикрывая его спиной в уличных потасовках. О том, как они вместе смеялись до слёз над каким-то глупым розыгрышем, их безумный хохот эхом разносился по железным трущобам. Он оживлял призрак того человека, который был ему не просто партнёром, а частью самого себя.

— Он хотел лучшего для своего ребёнка. Я понимаю это… — прошепталДжеймс, и его пальцы с такой силой сжали металлическую кружку, что тонкий металл подал жалобный, скрипящий хруст. — Чёрт возьми, я понимаю! Но он мог просто сказать мне. Мы бы что-то придумали. Мы всегда всё придумывали. Вместе.

В его словах не было той ядовитой злобы, что я видела в нём раньше, когда речь заходила о брате. Сейчас это была горечь. Горькая, всепоглощающая, разъедающая изнутри. Горечь от того, что его бросили. Что его мечту, их общую мечту, предали не враги, а единственный человек, которому он доверял безоговорочно.

Я молча слушала, и странное чувство сжало мне горло. Мне отчаянно хотелось протянуть руку, обнять его, принять в себя часть этой чудовищной тяжести, что он нёс на своих плечах все эти годы. В этот момент он не был Джеймсом Безумным, грозным лидером нижнего города. Он был просто человеком. Раненым, преданным, одиноким.

И самым оглушительным в этой тишине было не то, что он сказал, а то, что он сделал. Он открылся мне. Показал своё самое уязвимое, незащищённое место. И этим простым, безмолвным доверием он привязал меня к себе прочнее, чем любыми клятвами или взаимовыгодными сделками.

У меня просто не нашлось слов. Да и какие вообще могли быть слова, чтобы описать эту странную смесь — щемящую боль за него и тихую, безумную радость от того, что он позволил мне заглянуть так глубоко. Все заученные фразы, все красивые выражения показались мне сейчас фальшивыми и пустыми.

Вместо этого я просто осторожно, очень медленно, будто подбиралась к дикому зверю, который мог в любой момент шарахнуться или укусить, положила свою ладонь поверх его руки.

Его пальцы все еще были сжаты в тугой, дрожащий от напряжения кулак. Кожа на его руке была обжигающе горячей, шершавой от старых шрамов и затвердевших мозолей — настоящая летопись всей его жизни, прожитой в бесконечных схватках и лишениях.

Он вздрогнул всем телом, точно от внезапного разряда тока, и его плечи напряглись. Я замерла, ожидая, что он сейчас резко отдернет руку, оттолкнет меня, снова захлопнется в своей скорлупе.

Но он не сделал этого. Он остался неподвижен. Только его взгляд, полный какой-то бури — боли, гнева и бесконечного одиночества, — медленно поднялся и встретился с моим. И сквозь эту бурю, сквозь всю эту тьму, я вдруг увидела нечто другое. Что-то теплое, живое,жадное до тепла и вопрошающее.

— Ты не один, — прошептала я. Мои слова прозвучали так тихо, что их было почти не слышно, просто шелест на выдохе. Но в звенящей тишине салона они прозвучали громче любого крика. Эти два простых слова для меня сейчас значили куда больше, чем все клятвы верности и все договоры на свете. — Теперь нет.