Книга Наследница двух лун, страница 16 – Пушистый Гений

— А по виду — самая что ни на есть, — он фыркнул, скрестив руки на могучей груди. Его взгляд скользнул по моему, пусть и скромному, но все же чистому и новому платью горничной. — Новенькая? Откуда ветром занесло? Из какого-нибудь занюханного поместья, где учили только нос задирать?

В его тоне было столько пренебрежения, что мне захотелось швырнуть в него мокрой тряпкой. Но вместо этого я,с трудом подняв корыто, выдавила:

— Из мира, о котором ты, видимо, и понятия не имеешь. Где не пахнет конюшней и где люди умеют извиняться.

Его брови поползли вверх. Вместо злости в глазах вспыхнуло живое, дерзкое любопытство.

— Мира? — он растянул слово. — Это что за новомодная басня? Ты, небось, из «мира грез» и «страны фей», да? Все вы, девчонки, одно и то же твердите, только б внимание привлечь.

— Мой мир называется Земля, — прошипела я, пытаясь обойти эту каменную глыбу. — И в нем нет магии, оборотней и… и таких неотесанных болванов!

Он неожиданно рассмеялся. Звук был грубым, но в нем не было злобы — скорее, неподдельное веселье от хорошей перепалки.

— Земля? Прям вся из грязи, значит? Ну, хоть фантазия у тебя небогатая, это правда. — Он все же сделал шаг в сторону, но не для того, чтобы пропустить, а чтобы загородить проход плечом. Его взгляд пристально изучал мое лицо. — А докажи. Ну, что там у вас, на этой «Земле», есть, чего тут нет?

— Есть машины, которые ездят без лошадей! Самолеты, что летают выше грифа! Ящики, в которых живут целые истории! — выпалила я, задыхаясь от возмущения.

— Сказки, — отрезал он, но в его глазах мелькнула искра — не веры, а азарта. Ему нравилсяэтот спор. — Я у кузнеца Георгия в подмастерьях пятнадцать лет. И за это время повидал всяких шарлатанов. Они тоже красивые словеса любили.

— Я не шарлатанка! — я чуть не прыгнула от ярости. В этот момент уголок корыта выскользнул у меня из рук, и он, с проворством, удивительным для его комплекции, ловко подхватил его, удерживая одной рукой.

Наши пальцы ненадолго соприкоснулись на краю мокрого дерева. Его рука была шершавой, покрытой старыми шрамами и мозолями, теплой и невероятно сильной. Внезапный контраст — между его грубой силой и этой неожиданной, быстрой помощью — заставил меня замолчать.

Он тоже на мгновение замер, его насмешливый взгляд стал пристальным. В тесном, сыром коридоре вдруг стало тихо, слышно было только наше дыхание. Та самая искра, незапланированная и нелепая, проскочила в пространстве между нами, обожгла и исчезла.

Он первым отвел взгляд и грубо сунул корыто мне в руки.

— Держи крепче, «землянка». А то еще свои сказки расплескаешь. — Но в его голосе уже не было прежней едкой насмешки. Была какая-то новая, незнакомая нота.

— Меня зовут не «землянка», а Вероника, — сказала я, больше не крича.

— Герард, — буркнул он в ответ, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Кузнечное дело. Если в твоем «мире» когда-нибудь понадобится что-то починить — знаешь, где искать. Если, конечно, к тому времени тебя не разоблачат и не вышвырнут из замка за вранье.

И он скрылся за поворотом, оставив меня стоять с тяжелым корытом, мокрым подолом и странным, смешанным чувством ярости, унижения и… какого-то непонятного, назойливого возбуждения от этой стычки.

В Большом Зале царил хаос, красивый лишь на первый взгляд. Слуги, словно муравьи, разносили по длинным столам столовое серебро, которое весило непозволительно много. Именно с одним таким проклятым тяжелым судком — массивной посеребренной чашей для жаркого — у меня и случилась беда.