Книга Рассвет в моем сердце, страница 104 – Джулия Вольмут

Костя скривил губы в улыбке, чтобы справиться со спазмом боли, зачесал назад прилипшие ко лбу мокрые волосы и ускорился. Почти бежал. Куда-нибудь. Подальше. От сочувствия, от жалости, от несправедливости. Дима… Клялся же, что никогда не оставит.

– Константин, окаянный ты! – Кто-то схватил его за шиворот футболки. – Живо на крыльцо. Заболеешь, дубина стоеросовая!

Дождь заливал глаза. Костя вытер лицо и смог разглядеть старика Савелия – своего учителя рисования. Поговаривали, давным-давно Савелий писал картины для самого Сталина. Так ли это, Костя не знал, но щупленький дедуля с бородой по пояс точно обладал талантом к живописи. И в Константине заметил талант: обучал всему, что сам умел. Одинокий Савелий любил прикладываться к бутылке, но на занятиях был трезв и спуску ученику не давал.

Сейчас он тоже смотрел строго, накрыв и себя, и Костю синим зонтом. Почти бесцветные глаза Савелия походили на ясное небо. Сердце защемила тоска – учитель напоминал Косте о творчестве и о том, что в последний раз он работал над портретом брата.

– Я не рисую. Надоело.

Больно.

– Чего-чего? – Савелий перекричал шум дождя басом, не подходящим к возрасту и внешности. – Ты мне эти разговоры брось, Константин!

Схватив за локоть, старик дотащил Костю до своего дома. Там он втолкнул юного художника в маленький коридор. Захлопнул дверь, закрыл зонт. Стало вдруг тихо, будто они оказались в другом измерении.

Костя вытер лицо, но щеки по-прежнему пекло от теплой воды. Тогда он потер глаза. Сильно, до боли. Проклятый дождь, все из-за дождя, верно. Это не слезы. Нечего реветь по тем, кто бросил.

Савелий скинул галоши и отчитал:

– Иди, мою рубаху надень. Промок до нитки, дурачина! А следом – живо за холст! Тебе в столицу скоро езжать, будь она неладна!

Костя не представлял, какой Савелий в гневе. Все в деревне знали старика как добродушного, немного сумасшедшего и часто пьяного. Поворчать тот любил, это правда.

Костя переоделся и пришел в комнату.

Обставлено жилье было скромно, да старику много и не надо. Костя направился к мольберту, и под ногами зазвенели пустые бутылки. Он осуждающе покачал головой, уселся на табурет и скрестил руки на груди.

– И?

Савелий, кряхтя, доковылял до изъеденного молью дивана.

– Рисуй, баламошка.

– Не буду, – помотал головой Костя. – Никакой я не бала… бла… балабла… мошка!

– Дурачок то значит, – просветил его Савелий и пригрозил кулаком.

– Все равно не поступлю, – был ответом аргумент.

– А это что ж… конец света будет? Разлюбишь дело свое? Бросишь его?

Костя открыл рот, но Савелий не закончил:

– Я вот… пить начал-то, чтоб больше не рисовать. Не могу. Артрит все пальцы скрючил. А еще она… – Посмотрел на стену, где среди вздутых обоев выделялся портрет женщины – молодой, улыбчивой, светловолосой. – Жена мне говорит будто: рисуй, Сева, это твое призвание. А я нашел, чем ее утешить – тебя нашел. Нет детей у нас с ней, но ты… – Савелий почесал пушистые брови. Костя видел, как сверкнули слезы в глазах старика. – Ты как сын мне, Константин. Так что будь добр, следуй призванию.

Костя растерялся. Савелий редко откровенничал, и не к спеху было, они обсуждали то технику, то анатомию, то историю живописи. О судьбе своего учителя Костя знал мало. Но ему нравилось, что Савелий звал его Константином. Как взрослого, равного себе художника.