Книга Рассвет в моем сердце, страница 102 – Джулия Вольмут

– «Свобода»! – передразнила я, прогоняя слезы. Он не увидит моих эмоций и ни за что не поймет, как дорог мне стал. Я надела джинсы и майку. Ком в горле рос, мешая говорить, поэтому пришлось повысить голос: – Какой смысл в свободе, если ты снова бежишь? И врешь? И… используешь!

– Я собирался тебе сказать. – Коэн попытался взять меня за руку, но его пальцы столкнулись с воздухом. – Я ни о чем не жалею, Яна. И ты не должна жалеть. Начинается новая глава твоей жизни. – Он все-таки взял мою ладонь и грел теплом холодные пальцы. – Ты улыбалась. Ты хотела открыться мне, я видел. Я выслушаю, если ты поделишься со мной своей историей. Но… – Его рука отпустила мою резко, словно кусок льда бросили за шиворот. Так Константин Коэн бросил меня обратно в реальность. Без него. – Ты обрела свободу, Яна. Это все, чего я хотел. Это все, что я могу тебе дать.

Черты его лица, омраченные сожалением, полоснули, как ножом.

Он остался верен нашему уговору.

Я схватила куртку и бросилась прочь. В ребрах щемило, но я запретила себе плакать. Распахнув с лязгом металлическую дверь, выбежала из лофта и направилась к лестнице. Вот теперь можно рыдать. Слезы сорвались с ресниц, размывая коридор, разрывая мое сердце на куски. Если свобода приводит к пустоте и разочарованию, я не хотела бы о ней знать.

Осень, 2016. Москва

Мне не нравилось выяснять отношения. Причинять боль. Говорить: «Нет, подожди, я все объясню…» Нечего объяснять. Исход был ясен с первой встречи. А мое глупое сердце… Пусть на хрен заткнется.

Мне проще согласиться. Я всегда соглашался с Марией, и оказалось привычно пойти на попятную. Яна сама приняла решение, сделала выводы, и я не стал спорить. Кто я такой, чтобы останавливать ее? Я словно прирос к полу. Смотрел, как Яна уходит, и думал: я поступаю правильно. Вдруг эти отношения снова будут меня душить? Вдруг я не справлюсь? Яна права: я гребаный трус, и вчера, вопреки здравому смыслу, переспал с ней. Хотел ее. Был с ней. А сегодня… дал уйти. Правда в том, что я собирался уехать. Привязанность сделает меня зависимым, убьет вдохновение, а расставание – разобьет на осколки. Так было с Марией. Я не мог подвести Яну: дать ей надежду и все испортить. Она заслуживает любви. Есть огромный риск, что я задохнусь в отношениях и уеду. Лучше сразу, верно?

Сделка удалась.

Когда стук каблуков Яны стих, я закрыл дверь и секунду слушал тишину. Огляделся. Смятые простыни… две кружки на барной стойке… корочки пиццы… мольберт.

Стиснув кулаки, я подошел к холсту.

Яна смотрела на меня огромными серыми глазами. Красивая…

Схватив кисть, я поменял цвет ее радужки: из легкой асфальтовой дымки они стали темными, как небо перед грозой. Я мазнул кистью по волосам Яны, взлохмачивая темные локоны. И губы… перерисовал их, чтобы она не улыбалась. Я содрогнулся под тяжестью эмоций, исходивших от портрета, и попятился, разглядывая свое творение. Мне удалось причинить Яне боль. У меня получилось увидеть ее душу.

Да. Константин Коэн, ты создал шедевр.

Где аплодисменты, фанфары? Облегчение, в конце концов?

Пустота. Будто теперь нарисовать картину – ничтожно мало. Недостаточно.