Книга Абсолютная высота, страница 37 – Александра Полякова

Спасение. Оно пришло.

Их должна была охватить дикая радость, истерическое ликование. Но вместо этого Аня почувствовала ледяную пустоту, разверзшуюся в её собственной груди. И увидела на лице Леона не облегчение, а… ужас. Чистый, немой ужас.

Вертолёт сделал круг над ледником, заметил их, разбитый самолёт, дымное пятно их костра, блестящий крест. Он завис на расстоянии, лётчик оценивая возможность посадки на неровной поверхности, подозревая трещины.

Аня машинально подняла руку, помахала. Леон стоял как вкопанный.

И тогда, сквозь нарастающий гул лопастей, она поняла. Поняла его ужас. И свой собственный.

Возвращение. Оно означало не конец испытания. Оно означало конец этого. Конец их странного, болезненного симбиоза. Конец тишины, которую он дарил ей. Конец цели, которую она дарила ему. Возвращение в мир, где он – циничный финансовый гений, а она – пилот с психическим расстройством. Мир, где их связь, выкованная в аду холода и отчаяния, будет невозможна. Невыносима.

Вертолёт пошёл на посадку, осторожно опускаясь на полозья в ста метрах от них, поднимая вихрь снежной пыли. Из открытой двери выпрыгнули две фигуры в ярко-красных комбинезонах.

Леон вдруг резко повернулся к Ане. Его лицо исказила не паника, а какая-то странная, отчаянная ярость. Он схватил её за руку выше локтя. Прикосновение было как удар током – через него хлынула лавина всего: его ужаса перед будущим, его нежелания отпускать эту ледяную пустыню, которая стала их убежищем, и… чего-то тёплого, липкого, невыносимого. Что-то, что он сам не мог назвать, но что для Ани ощущалось как первый луч солнца на обмороженной коже – болезненно, ослепительно, невозможно.

– Аня, – его голос перекрывал гул вертолота, он был хриплым, рвущимся. – Не отпускай. Не отпускай меня туда. Ты… ты единственное, что сейчас реально. Всё остальное – сон. Плохой сон.

Она смотрела в его глаза, полные той самой «шумной» паники, которой в нём раньше не было. Он чувствовал. Через неё. Он чувствовал ужас расставания так остро, так по-человечески, потому что её гиперчувствительность стала его проводником в мир эмоций. Она стала его чувствами. И это было самое страшное и самое прекрасное, что происходило между ними.

– Они уже здесь, – прошептала она, и её собственные глаза наполнились слезами не от радости, а от непоправимой утраты. Утраты их ледяной, совершенной тюрьмы.

Спасатели бежали к ним по снегу, крича что-то ободряющее, не понимая, что разрывают не шкуру самолёта, а живую, только что родившуюся плоть связи между двумя людьми.

Леон разжал пальцы. Его рука дрожала. Он отступил на шаг, и в его взгляде появилась та самая знакомая пустота, но теперь она была не естественной, а натянутой, как маска. Он надевал её. Возвращался в свою роль. И Аня чувствовала, как что-то внутри него с громким, беззвучным щелчком захлопывается.

– Фрау Морель, – сказал он официально, холодно, и эти два слова прозвучали как приговор. – Кажется, наше приключение окончено.

Он повернулся и пошёл навстречу спасателям, выпрямив плечи, приняв позу человека, которому просто не повезло с рейсом. Он был снова Леоном Брандтом.

Аня осталась стоять у хвоста самолёта, ощущая, как ледяной ветер от вертолётных лопастей бьёт ей в лицо, смешиваясь с горячими слезами. Она смотрела на его спину, удаляющуюся к красно-белому вертолёту, к спасению, к миру.