Книга Не своя кровь, страница 23 – Лионель

— Ты много всего пропустил, — заключила она, наконец подняв на него глаза. И в её взгляде не было упрёка. Была простая констатация. Как будто она говорила: «Ты не видел, как распускается этот цветок».

— Да, — хрипло согласился он. — Пропустил.

— А почему? Ты был очень занят?

Он задумался. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что он был занят строительством стены между собой и всем миром, включая её?

— Да. Была важная работа.

— А сейчас она закончилась?

— Нет. Но… появились новые приоритеты.

Она кивнула, как будто поняла. Потом внезапно спросила:

— А ты сегодня придёшь к нам на ужин?

Этот вопрос поверг его в настоящий ступор. Прийти. В их квартиру. Сесть за их стол. Это нарушало все установленные им же самим правила. Все границы.

— Это… не планировалось, — сказал он, и это была самая слабая отговорка в его жизни.

— Ну так спланируй! — Алиска вскочила. — Мама сегодня готовит курицу с картошкой, она у неё классно получается! И мы можем показать тебе наш альбом с фотографиями, с тех пор как я маленькая. Там есть смешные! Пожалуйста?

Она смотрела на него, и в её глазах была не просьба, а уверенность. Уверенность в том, что это — правильно. Простои правильно. Прийти и поужинать.

Матвей Воронов, который за пять минут до этого обсуждал снос этой площадки и мог одним звонком изменить курс валюты, оказался бессилен перед этим простым, детским «пожалуйста». Его логика кричала: «Отказаться! Это неэффективно! Это эмоциональная ловушка!». Но что-то другое, что-то новое и очень тихое, прошептало: «А что, если это и есть следующий необходимый шаг?»

Он посмотрел на Людмилу Петровну. Та только развела руками, её лицо выражало полную капитуляцию перед ситуацией.

— Хорошо, — сказал он. Слово вышло тихим, но твёрдым. — Я зайду. Ненадолго.

Алиска всплеснула руками.

— Ура! Мама будет так удивлена! Только не говори, что я пригласила, пусть будет сюрприз! — И она, не дав ему опомниться, обняла его за шею. Быстро, крепко, по-детски неловко. Пахло солнцем, детским мылом и песком. Потом отпустила и побежала к Людмиле Петровне: «Пойдёмте скорее, надо маме помочь накрыть на стол!»

Он остался сидеть на качелях, глядя им вслед. На пиджаке, висевшем на лавочке, теперь был отпечаток маленькой, испачканной в земле ладони. Он посмотрел на него, потом медленно поднял руку и коснулся того места на шее, которое она обняла. Там, казалось, ещё оставалось эхо её тепла.

Он приедет на ужин. Он сядет за их стол. Он увидит подгоревший торт на фотографиях и услышит смех Анжелики, который не предназначался ему.

Это был худший стратегический просчёт в его жизни. Или, возможно, первый по-настоящему правильный шаг, который он совершал не как бизнесмен, а как человек. Он не знал, чего ждать. Он только знал, что отступать уже поздно. И что это страшное, щемящее чувство в груди, похожее на падение с тех самых качелей, было не страхом поражения. Это было чувство, которого он не испытывал никогда. Ожидание. Простое, человеческое ожидание.

Дорога до нашей квартиры в его чёрном лимузине прошла в оглушительной для него тишине. Он сидел, глядя в окно, и, кажется, пытался понять, как он вообще здесь оказался. На коленях у него лежал тот самый пиджак с отпечатком.

Когда он позвонил в дверь, я открыла её, мы никого не ждали. Увидев его, я замерла с прихваткой в руке. Из кухни пахло курицей и корицей.