Книга Развод. Слишком сильная, чтобы простить, страница 16 – Марика Мур

— Конечно, — голос спокойный. — Береги себя.

— И ты, — глухой щелчок — и линия обрывается.

Я смотрю на экран. Потом — медленно, будто под гипнозом, открываю приложение.

Камеры работают. Тихо, стабильно, в высоком разрешении.

Кухня. Пусто. Гостиная. Пусто.

Спальня. Их общая. Внутри — Анна.

Душа словно внутри меня замирает.

Сестра в нижнем белье — кружевной комплект, белый. Волосы собраны небрежно, губы накрашены. Она ходит по комнате, нервно закусывает губу, проверяет телефон. Открывает ящик прикроватной тумбы. Закрывает. Садится на кровать. Ложится. Прислушивается.

Ждёт.

«Он вернулся. Он врал. Лжец. Прямо сейчас там, в нашей постели», — пронеслось в голове. Но…

В кадре появляется фигура. Мужчина. Высокий. Мокрые волосы, полотенце на талии. Заходит из ванной.

Спиной к камере.

Не Илья. Слишкомширок в плечах. Слишком непохож...

Он поворачивается.

И мир рушится.

Никита…

Боже мой… это же. Нет, нет и нет., нет и нет. Просто не может быть, я не могу и не хочу в это верить.

Сын. Наш мальчик. Тот, кого они с Ильёй любили и растили. Тот, кого я держала на руках, когда он заикался от страха. Тот, кого я учила плавать, писать, открывать сердце миру.

И он. Сейчас. Здесь. В нашей спальне. С моей сестрой. С Анной. С его тёткой? Как чёрт побери это вообще возможно?

Сцена продолжается — и я уже не могу смотреть. Руки трясутся. Экран гаснет.

Я ставлю телефон на прикроватную тумбу, медленно встаю и иду в ванную. Включаю холодную воду. Смотрю на себя в зеркало. И не узнаю.

Там — не я. Там — женщина, которую убивают изнутри те, кого я называла семьёй.

Никита. Аня. Илья.

«Сколько же вас...»

Я не кричу. Не рву на себе волосы. Не бью зеркало. Я только дышу — медленно, глубоко. Как будто вдохнуть — единственный способ не утонуть.

Но теперь всё по-другому. Теперь не просто месть. Теперь — война.

Вот только понять бы с кем именно…

Какую роль тут играет Илья?

Даша

Не спала. Ни минуты. В комнате тихо, только часы на стене щёлкают, как капельница в палате. Каждое «тик» — как напоминание: ты в реальности. Это не дурной сон. Это случилось.

Я хожу по номеру, босиком, по ковру, мягкому, как траурный венок. Из окна — огоньки базы отдыха, чья-то жизнь. Не моя. Не теперь.

Никита. Мой сын. Анна. Моя сестра.

Я не знаю, откуда больше боль — от измены, или от того, что это именно он. Наш мальчик. Ребёнок, которого я растила. Я.

В дверь постучали тихо.

— Даш… ты не спишь?

Голос Дины.

Я не ответила. Только открыла дверь — на полуслове, на полуощущении.

Она посмотрела на меня, как-то очень по-человечески. Без слов.

— Что случилось? — спросила тихо, заходя. — Ты как будто… в аду.

Я опустилась на кровать.

— Дина… — голос мой был не мой, чужой, поломанный. — Ты… Ты не поверишь.

— Попробуй, — она села рядом. — Я слышала всякое. Видела много. Но сейчас ты похожа на труп, а ты не труп подруга. Расскажи мне всё.

И я рассказала. Всё.

Про камеры. Про ложь Ильи. Про Анну. Про спальню. Про бельё. Про Никиту.

Она молчала. Долго. Потом просто встала.

— Я не могу… мыслить. Прости. Я сейчас.

Через пару десятков минут вернулась. В руках — две бутылки вина, деревянная доска с сыром, виноградом, орехами.

— Садись. Будем пить. У нас с тобой ночь длинная. И жить как-то надо.

Мы сели на пол, спиной к дивану. Открыли бутылку.

Первый глоток — обжёг. Не горло, — душу.