Книга Проклятие фараона, страница 5 – Барбара Мертц

Хотя Эвелина с Уолтером уговаривали нас остаться у них, мы решили обзавестись на лето собственным домом. Было ясно, что дети младшего Эмерсона пребывали в ужасе от своего кузена. Они не могли противостоять буйному темпераменту и неистовым выражениям привязанности, к которым был склонен Рамсес.

Мы обнаружили, что он был чрезвычайно умен. Также развит он был и физически. В восемь месяцев он ползал с удивительной скоростью. В десять месяцев он решил научиться ходить и несколько дней держался на ногах не вполне твердо; на носу, лбу и подбородке у него появились синяки, ведь Рамсес не признавал полумер. Он падал, поднимался и снова падал. Скоро, однако, он овладел этим умением и впоследствии уже никогда не мог спокойно усидеть на месте, за исключением тех случаев, когда его брали на руки.

К этому времени он уже вполне бойко говорил, правда, пришепетывая – эту неприятную особенность я приписывала необычному размеру передних зубов, которые он унаследовал от отца. Ему же он обязан качеством, для которого я затрудняюсь найти правильное описание: в английском языке не существует слов, способных в полной мере отразить его суть. «Крепколобый» – только слабая тень, весьма далекая до оригинала.

Эмерсон с самого начала был очарован этим созданием. Он брал его на долгие прогулки и часами читал ему не только «Кролика Питера» и прочие детские сказки, но и отчеты о раскопках и «Историю Древнего Египта», над которой он в то время работал. Когда в четырнадцать месяцев Рамсес хмурил лоб над фразой: «Теология египтян представляла собой совокупность фетишизма, тотемизма и синкретизма», – сторонний наблюдатель мог найти это зрелище в равной мере комичным и жутким. А от задумчивого кивка, которым ребенок время от времени реагировал на услышанное, и вовсе пришел бы в ужас.

Через какое-то время я перестала думать о Рамсесе как о младенце. Его мужественность была слишком очевидна.

В конце лета я поехала в агентство по недвижимости и изъявила желание оставить дом в нашем распоряжении еще на год. Вскоре Эмерсон известил меня, что он принял предложение стать лектором Лондонского университета.

Мы никогда не видели нужды обсуждать этот вопрос. Было ясно, что мы не можем обречь ребенка на суровые условия археологической экспедиции, и столь же ясно, что Эмерсон не перенесет разлуки с мальчиком. Мои собственные чувства? Они несущественны. Это было единственно разумное решение, а я всегда отличалась благоразумием.

Так, по прошествии четырех лет мы по-прежнему прозябали в Кенте. Мы решили выкупить наш дом. Это был милый особняк в георгианском стиле с большим ухоженным парком – за исключением ям, над которыми потрудились собаки вместе с Рамсесом. Мне не составляло труда предупреждать действия собак, но Рамсес был серьезным соперником: едва я успевала посадить очередное растение, как он тут же его выкапывал. Я знаю, что многие дети любят возиться в грязи, но увлечение Рамсеса копанием в земле переходило всякие границы. И тут виноват был Эмерсон. Это он поощрял сына, принимая любовь к грязи за зачатки археологического таланта.

Эмерсон никогда не признавался, что тоскует по прежней жизни. Он сделал успешную карьеру на преподавательском и научном поприще, но порой я слышала в его голосе печальные нотки, когда он читал вслух заметки в «Таймс» и «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» о новых открытиях на Ближнем Востоке. Как низко мы пали – теперь мы занимали свой досуг чаепитиями, чтением иллюстрированных еженедельников да сплетнями из жизни соседей. А ведь когда-то мы жили в пещере у египетских холмов и раскапывали столицу фараонов!