Книга Проклятие фараона, страница 6 – Барбара Мертц

Тем судьбоносным вечером – правда, его значимость я смогла оценить куда позже – я собралась с силами, чтобы выполнить свой долг. Я надела свое лучшее платье из серого шелка. Эмерсон терпеть его не мог, так как, по его словам, в нем я походила на респектабельную английскую матрону – в его устах это одно из наихудших оскорблений. Я решила, что если Эмерсон не одобряет мой выбор, то леди Кэррингтон, скорее всего, сочтет его приличным. Я даже позволила моей горничной Смайт убрать себе волосы. Эта бестолковая женщина то и дело порывалась заняться моей внешностью. В этом вопросе я редко давала ей волю: на прихорашивания перед зеркалом у меня не было ни времени, ни терпения. Но в этот раз Смайт разошлась не на шутку. Если бы я не читала газету, пока она затягивала и перетягивала мои волосы, попутно вкалывая в голову шпильки, я бы возопила от скуки.

В конце концов она сердито заявила:

– Мадам, при всем уважении, я не смогу хорошо сделать свою работу, если вы продолжите размахивать газетой. Не пожелаете ли вы отложить ее в сторону?

Такого желания я не испытывала. Но время шло, а заметка, которую я читала, – о ней я расскажу в свое время – лишь усиливала мое и без того дурное расположение духа по поводу предстоящего вечера. Поэтому я отложила «Таймс» и смиренно отдалась на милость своей мучительнице.

Когда она закончила, мы обе воззрились на мое отражение в зеркале с соответствующими чувствами: лицо Смайт сияло от восторга, мое же представляло собой мрачную маску человека, который научился принимать неизбежное с достоинством.

Корсет врезался мне в тело, новые туфли жали. Я со скрипом отправилась вниз, чтобы осмотреть гостиную.

Комната была убрана так аккуратно, что меня охватило отчаяние. Газеты, книги и журналы, которые обычно занимали большую часть свободных поверхностей, исчезли. Древние горшки Эмерсона были убраны с этажерки и каминной полки. На тележке с посудой вместо игрушек Рамсеса красовался начищенный до блеска серебряный чайный сервиз. Яркий огонь в очаге помог разогнать серый сумрак за окнами, но был бессилен противостоять сумраку, который сгустился в моей душе. Не в моих правилах сетовать на то, что нельзя изменить, но в ту минуту мне вспомнилось синее небо и ослепительное солнце Египта в начале декабря.

Мои горькие мысли о разрушении нашего милого домашнего уклада и воспоминания о прежних счастливых днях прервал стук колес по гравию на подъезде к дому. Прибыла первая гостья. Подобрав свое мученическое одеяние, я направилась к ней навстречу.

Нет смысла описывать само чаепитие. Я предпочитаю не вспоминать о нем, тем более что последующие события, слава небесам, затмили собой поведение леди Кэррингтон. Я встречала людей и глупее – пальма первенства остается за ее супругом, – но такого сочетания злонравия и глупости мне прежде видеть не доводилось.

Замечания в духе «Моя дорогая, какое чудесное платье! Я помню, как мне понравился этот фасон два года назад, когда он только вошел в моду» меня не задевали: я равнодушна к оскорблениям. Что меня задело, и преизрядно, так это предположение леди Кэррингтон, что приглашение на чай означало извинения и капитуляцию. Это предположение сквозило в каждой снисходительной реплике и в каждом выражении ее толстого грубого лица.