Книга Проклятие фараона, страница 20 – Барбара Мертц

– Ты обесял мне пофитать, – сказал он.

– Да-да, конечно. – Эмерсон забрал у него папку. – Я скоро приду, Рамсес. Возвращайся к няне.

– Нет, – спокойно сказал Рамсес.

– Что за ангелочек! – воскликнула леди Баскервиль.

Я намеревалась было возразить и заменить эту характеристику другой, более точной, как вдруг Рамсес сказал сладким голоском:

– А вы холофенькая.

Леди Баскервиль покраснела и заулыбалась. Она ведь не знала, что этот, на первый взгляд, очевидный комплимент – на самом деле не что иное, как простая констатация факта, и никоим образом не является выражением одобрения или неодобрения Рамсеса. Заметив, что сын чуточку выпятил нижнюю губу и назвал гостью «хорошенькой», а не «красивой» (разницу между этими характеристиками Рамсес понимал прекрасно), я начала подозревать, что с редкой проницательностью, столь удивительной для ребенка его возраста (это качество он унаследовал от меня), он не вполне доверял леди Баскервиль, и, если направить разговор в нужное русло, он заявит об этом с присущей ему прямотой.

К сожалению, прежде чем я успела выбрать подходящий момент, его отец снова велел ему вернуться к няне, и Рамсес с холодной расчетливостью – столь неотъемлемой чертой его характера – решил использовать нашу гостью в личных целях. Подбежав к ней, он сунул палец в рот (от этой привычки я отучила его уже в раннем возрасте) и пристально посмотрел ей в глаза.

– Офень холофенькая леди. Ламсес останется с тобой.

– Гнусный лицемер, – сказала я. – Поди прочь.

– Прелестный ребенок, – замурлыкала леди Баскервиль. – Малыш, хорошенькой леди нужно уходить. Она бы осталась, но ей пора. Поцелуй-ка меня на прощанье.

Она не попыталась взять его на колени, а наклонилась и подставила гладкую белую щеку.

Рамсес с нескрываемым раздражением – ведь ему не удалось освободиться от необходимости вернуться в постель – громко поцеловал ее, оставив влажный отпечаток на гладком слое перламутровой пудры.

– Я пойду, – заявил Рамсес, всем своим видом излучая оскорбленное достоинство. – Я зду тебя, папа. И тебя, мама. Отдай мою книгу.

Эмерсон покорно вернул рукопись, и Рамсес удалился. Леди Баскервиль встала.

– Мне тоже пора, – сказала она с улыбкой. – Примите мои глубочайшие извинения за беспокойство.

– Ну что вы, что вы, – сказал Эмерсон. – Жаль, что я не смог быть вам полезным.

– Мне тоже очень жаль. Но теперь я понимаю причину твоего отказа. Познакомившись с твоим прелестным ребенком и очаровательной женой… – Она наградила меня улыбкой, я ответила тем же. – Я вижу, почему мужчина, ведущий такую приятную семейную жизнь, не хочет променять ее на опасности и неудобства Египта. Мой милый Рэдклифф, ты стал настоящим домоседом. Это прекрасно! Образцовый семьянин! Я рада, что ты наконец остепенился после бурных лет холостяцкой жизни. Я ни в коем случае не осуждаю тебя. Конечно, никто из нас не верит в проклятия и всякие россказни, но в Луксоре и правда творится что-то странное, и только бесстрашный, отважный, свободный духом человек готов подвергнуть себя подобной опасности. Прощай, Рэдклифф. Миссис Эмерсон, чрезвычайно рада была познакомиться с вами. Нет, прошу, не провожайте меня. Я и так вас обеспокоила.

Перемена, произошедшая с ней во время этой речи, была удивительна. Мягкий, журчащий голос зазвучал резко и уверенно. Не переводя дух, она выстреливала чеканные фразы, словно пули. Лицо Эмерсона залилось краской, он пытался вставить хоть слово, но безуспешно. Леди выскользнула из комнаты в окружении черных накидок, которые походили на грозовое облако.